three wishes

II potere della mente — De Parolis

      — Я тебя уделаю, хён! — ребенок несется по льду, заразительно смеется, от слова совсем не смотрит куда едет. Главное, что опередил хёна, который, кстати, уже пять лет занимается фигурным катанием и балетом.       Хотел бы он быть таким же классным как Тэхён. Тэхен выигрывает золотую медаль, и Соджун хвастается друзьям в школе, а еще старший брат терпеливый и добрый, никогда не дает ему упасть.       — Соджун-и, смотри под ноги! — предостерегает хён, плетущийся где-то сзади.       Тогда девятилетний Соджун впервые разбивает коленку так, что по белоснежно-прозрачному льду еще несколько сантиметров тянутся кровавые следы. Матушка причитает, а папа бежит за помощью в медпункт.       — Говорил же, осторожнее, — бормочет севший на скамье рядом брат.       Первая разбитая коленка болезненно ноет. На будущие уже будет абсолютно все равно.

***

La Vie en rose — Edith Piaf

      — Хоби-хён, ты же знаешь, я буду выглядеть как корова на льду, — хнычет Чонгук, но какие бы отмазки он ни искал, Хосок слишком настойчив и упрям. Так же, как и он сам, который неустанно лепечет, как у него много работы и ему некогда развлекаться.       Чонгук с кислой миной принимает от странно на них поглядывающего заведующего злополучные коньки и еще минут пятнадцать завязывает длинную, покоцанную жизнью шнуровку на них.       — Ты не забыл, что фигурное катание довольно травмоопасный вид спорта? — он предпринимает последнюю попытку, но сразу отворачивается, как только наставник поглядывает на него тем самым, доводящим любого до могилы, взглядом.       — Отставить нытье, спорт — это жизнь, — воодушевленно восклицает онколог.       — Могу с тобой поспорить, — в разговор подключается их хирург-травматолог, Мин Юнги, который часто на ряду с Хосоком развешивал Чонгуку-интерну оплеухи. Но тем не менее Юнги поддерживает своего парня и по совместительству онколога с того же отдела, что и Чонгук.       Настроение поднимается, когда он начинает нарезать круги вдоль ограждения вслед за радующимся Хосок-хёном. Сам Юнги держит Хосока за руку с лицом, невыражающим ничего, кроме крайней степени равнодушия. У их хирурга по-настоящему стальные нервы.       Лёд практически пустует. Все, кроме шумных подростков и не менее громких докторов, которые то и дело ловят недоброжелательные взгляды сторожа, предпочли спрятаться по домам.       Радуется данному времяпровождению только Хосок, однако им все же удается немного повеселиться, играя в догонялки, или кто быстрее доедет до противоположного ограждения. Не обходится и без отбитого напрочь копчика.       Он снимает перчатки и дурацкий капюшон, потому что уже становится жарко после игр. Всего на миг задумывается о том, как должно быть холодно тому не сдвинувшемуся за последние полчаса с места мужчине на низких скамьях.       Сколько он уже так сидит и наблюдает за пляшущими по льду огнями светил так же, как Чонгук?       Они вливают в себя по стаканчику ароматного глинтвейна, и романтика, о которой так завывал Хосок, приобретает свои права в виде теплого света фонарей в глубоком вечере, колючего мороза и пряного аромата корицы и вина.       Удерживающему своего парня Юнги и беззаботному Хосоку, что глупо улыбаются, абсолютно плевать на весь мир. И возможно, Чонгук даже немного завидует им, нашедшим свой дом в друг друге, будучи с головой в работе.       У него в двухкомнатной квартире пусто, и то — притащенная Хосок-хёном елка не наряжена. Честно говоря, он бы даже спал на работе, если бы дома его не ждали четырехлапые друзья. В доме Юнги и Хосока всегда чувствуется отвратительно витающая любовь и уют; елка блестит и переливается всеми цветами радуги, под ногами постоянно крутится пудель и мелкая ши-тцу. Под потолком висит гирлянда на батарейках — «чтобы экономить на электричестве» сердечно заявлял Хосок-хен.       Чонгуку приходится тоскливо коротать время в одиночестве, наматывать круги и со слабой улыбкой наблюдать за парочкой. Еще немного — и начинают гудеть ноги, а уже завтра Юнги пропишет им отвратительную, смердящую мазь для копчика. Он так и не решается окликнуть отрешенных от всего мира коллег, потому садится на ту же скамью, что и одинокий мужчина.       Не хочется сидеть как белая ворона, когда можно немного пообщаться с таким же одиночкой. Такую отговорку он себе придумал, если вдруг спросят. И вовсе не потому, что любопытство берет верх. Между ними около трех метров расстояния, но даже просто глядя на него, Чонгуку уже становится холодно. Воротник совсем не зимнего пальто раздувается во все стороны суровым ветром, и он не удерживается от вопроса:       — Вам, должно быть, холодно тут сидеть, — и трет ладони, скукоживаясь от продирающего до костей ветра.       — Вы наблюдательны, — доносится мелодичный баритон. И он поворачивается корпусом к симпатичному источнику голоса. Нос и впалые щеки незнакомца совсем уже красные от ночного мороза.       Мужчина в черном пальто не выглядит старше его, но, в отличии от доктора, выглядит солидно. У Чонгука же голова наполовину скрытая дурацкой шапкой с помпонами, дутый пуховик, и неуложенные каштановые волосы раздуваются сильными порывами и лезут в рот. Он выглядит двадцатилетним пареньком на фоне мужчины.       Незнакомец вновь заговаривает:       — Если не будете кататься, быстро замерзнете.       — А вы почему не катаетесь? — он глупо хлопает глазами и неосознанно пялится на харизматичного и, что уж говорить, привлекательного человека.       — Предпочитаю наблюдать.       Чонгук кивает с важным видом в своей этой смешной шапке и немигающим взглядом наблюдает за тем, как Юнги плюхается на лед, а Хосок в неудавшейся попытке помочь неуклюже валится на взвывшего парня.       Мужчина неподалеку посмеивается и коротко качает головой, и в это время на миг кажется, что вот он, спонтанный разговор с незнакомцем на катке, это именно та обыденная для других людей вещь, которой ему не хватало.       За свои тридцать лет он встречал много красивых людей, но почему-то именно этот мужчина своей неидеальностью — немного разными глазами, неуложенными волосами и трехдневной щетиной — просто завораживает.       — Хотите я вас угощу кофе? — вырывается с тихим вздохом, прежде чем он успевает хоть что-то сообразить. — Или вы предпочитаете чай?       — Нет необходимости, спасибо, — мужчина кивает и вновь возвращает янтарно-карий взгляд на каток.       — Тогда не хотите прокатиться? В смысле проехаться… в смысле… вы в коньках, но я не видел, чтобы вы катались… согреетесь заодно, — лепечет Чонгук, бегающим взглядом поглядывающий на внимательно слушающего мужчину.       — Я не могу, — мягко льющимся тоном произносит незнакомец так, будто общается с пятилетним мальчишкой или со стеснительной школьницей, которая пытается признаться ему в любви.       Он поглядывает на ноги незнакомца — на первый взгляд все в порядке, костылей не наблюдается, гипса или коляски тем более. И расценивает неоднозначный ответ как страх неудачи и с упрямством ребенка ставит себе цель расшевелить собеседника.       — Но если бы вы не хотели, не надевали бы коньки, — мужчина кивает, и Чонгук договаривает свою мысль. — Хуже не станет, если вы хотя бы попытаетесь, — замечает он, и ненадолго воцаряется приятная тишина, прерываемая рождественской музыкой, льющейся из колонок по всему катку. — Бездействие хуже неудачи. Так всегда говорит мой коллега онколог.       — Вы работаете в онкологии? — Кивает в ответ на интерес собеседника. — Давно?       — Я проходил интернатуру в другой больнице, год назад перевелся в Сеульскую. — Тот рассеяно кивает.       — Ваша правда, но, пожалуй, не в этот раз, — бархатистый голос приобретает тоскливый тон, а Чонгук так и не находит в себе смелости вновь посмотреть на собеседника и выявить причину нотки грусти в чужом голосе. — Как вас зовут?       — Чон Чонгук, — вмиг оживляется и в следующий момент пожимает протянутую голую ладонь своей в колючей варежке.       — Тэхен, — слабая улыбка проскальзывает на дивной форме губах и задерживается всего на несколько секунд. — Разделите со мной скуку?       Он активно кивает, улыбки сдержать не может, чем вызывает у Тэхена тихие содрогания в смехе. Чонгук с большим энтузиазмом снимает тяжелые коньки и не может нарадоваться новому знакомству и приятной компании.       Они греют руки о стаканчики горячего шоколада и опираются о бортик катка. Когда улицы Сеула начинают неторопливо укрываться лапатым снегом, Чонгук задирает голову к ночному небу и ловит ртом снежинки. Когда-то они с братом и вовсе снег горстями ели. Он не чувствует себя глупо, ему невероятно хорошо, прямо как в детстве, а оттого совсем не боязно предстать перед человеком тридцатилетним ребенком. Тэхен посмеивается абсолютно по-доброму.       Есть же такие люди, с которыми с первых секунд находишь общий язык, и становится настолько комфортно, что тебе остается лишь догадываться, как им это удается. Он даже немного завидует Тэхену, которому с первых секунд разговора получается расположить к себе. Новый знакомый не открывает рот зазря и молча слушает чужой лепет.       Улыбки все чаще проскальзывают на их лицах, и они — почти как наблюдающие за ними, ехидно посмеиваясь, Хосок и Юнги — не замечают, как быстро на Сеул опускается непроглядная ночь.       — Я сегодня, наверное, десяток раз чуть не пропахал носом лед. — А, точно, собеседник же воочию видел все его эпичные падения. Тот ничего не говорит, лишь слушает о том, как Хосок иногда превращается в капризного ребенка, и как Юнги уже не раз отговаривал его от фантастических идей.       Заведующий катком вежливо прогоняет их, и Хосоку с Юнги ничего не остается, кроме как следовать за что-то бурно обсуждающими другом и незнакомцем. Вернее, чаще всего говорит именно Чонгук.       — Надеюсь, мы сможем однажды покататься. — Он останавливается у своего подъезда, давая понять, что Тэхену оставшиеся два квартала придется идти одному.       И смотрит на нового знакомого светящимися глазами, что вместе с красными щеками образовывают до писка умилительную картину.       — Обещаешь? — улыбается и снимает варежку, оттопыривая мизинец. — На мизинчиках?       — Обещаю.       Тэхен обхватывает его мизинец своим. Обещания это же легко? Он каждый день обещает пациентам, что они встанут с койки и заживут полноценной жизнью. Обещания давать легко, только они как мечты. Веры в чудо остается с каждым днем все меньше.       В свете уличных желтых фонарей лицо Тэхена кажется старше, невыразительные морщины делают его уставшим. Ему будет очень нелегко выполнить обещание, понимает Чонгук, ведь это что-то залегшее на дно, делающее человека старше на несколько лет. Возможно, ему также давали обещание, но ничего кроме грез о несбыточном не осталось.

***

Young and Beautiful — Lana Del Rey

      Снова та же арена, те же люди, окружающие его. Мама и папа давно сидят на трибунах в ожидании выступления сына. Тренер старшего брата наставляет, пока фигурист разминается. Он слышал это уже тысячу раз.       Он обнимает фигуриста еще невесть сколько времени, жмется ближе к родному и теплому. Сжимает олимпийку сборной Кореи брата на спине, чтобы не упасть на подкашивающихся ногах. Его обнимают также крепко и треплют по волосам. Соджун провожает брата за победой и желает, чтобы он принес еще одно золото.       Они наверняка разделят его на двоих, ведь брат любит его настолько, что все свои победы и труды на своего младшего перепишет. Соджун не самый талантливый юниор, ему положено получать серебро и оставаться в тени у старшего брата.       Вот только у Соджуна на душе мерзко, а смотреть, как Тэхен выигрывает золотую медаль за произвольную программу почему-то несносно. Еще один год пройдет — и он наконец-то начнет катать во взрослой категории, и Тэхену придется с первого места упасть. Ведь всем известно, что золото разделить невозможно.

***

Jimin — Alone

      Чонгук волочится на работу в больницу ни свет ни заря. Снег, покрытый коркой льда, трещит под толстой подошвой ботинок, мысленно хочется вернуться в теплую кровать и отпаивать себя чаями. Отбитый вчерашним днем копчик ноет, и он молится, чтобы Юнги уже прописал ему ту смердящую мазь, и дело с концами.       — Ты сегодня рано, — конечно Хосок уже на месте. Ему еще не посчастливилось прийти на работу раньше наставника. — Сегодня мало работы, может, уйдешь пораньше.       Хотелось бы, но, как бы то ни было, долг зовет и не отпускает, раз уж он сюда пришел. Тем более, что бы Хосок ни говорил, каждый день сопровождается большим количеством эмоций и переживаний.       Он выгрызал себе место под солнцем только, чтобы его не выгнали из больницы и не списали все труды на ноль. Море сомнений и бесконечные слезы преследовали его весь долгий путь к становлению врачом в отделении интенсивной терапии. И Чонгук понимает, что без Хосока ему бы никогда не удалось достичь того, что он имеет сейчас.       — Почему ты всегда приходишь так рано? — он напяливает на себя выстиранный халат с нашивкой цветка подсолнуха и, пока еще не начался полноценный рабочий день, заговаривает с хёном. Пациенты спят, а Хосок лениво попивает утренний горький кофе из автомата на первом этаже.       — Мы те, в ком нуждаются люди в нашем отделении, их нельзя просто так оставить без присмотра. — Значит, Югем ушел раньше с ночного дежурства. Либо все дело в искреннем желании помогать людям справиться с болезнью, либо помогать с горем от утраты.              Чонгук иногда ему завидует.       Он помнит своего первого пациента, которому не повезло умереть в его дежурство. Хосок по доброте душевной дал ему два отгула, по прошествии которых он чувствовал себя еще более разбитым в клочья. Он винил себя в том, что упустил жизнь пациента, ничем не смог помочь. Все стало напоминать какой-то страшный сон.       Все его старания и слезы, казалось бы, пошли насмарку. Кто он такой, если даже не может отогнать смерть с косой от пациента? Какое право имеет зваться дипломированным онкологом?       Лекции, казалось, прошли даром, ведь на них никогда не рассказывали, как повернуть время вспять, вернуть человека к жизни и как потом справляться с тяжестью чужой предписанной смерти. Хосок посоветовал никогда не привязываться к пациентам, ведь потом Чонгуку самому понадобится помощь, но он раз за разом ослушивался наставлений.       Хен долго копошится в стопке заведенных историй болезни, бормоча под нос разные фамилии. Иногда ему кажется, что Хоби-хён и доктор Чон абсолютно разные личности, каким-то чудом умещающиеся в одном лице. Если в нерабочее время Хосок — чуткий и заботливый хён, то на работе его наставник никогда не делает ничего спустя рукава и не позволяет этого другим. Поразительный профессионализм.       — Осмотришь Ёнсока из сорок седьмой и поговоришь с Соджуном, — обычно Хосок так говорил, когда людям оставалось недолго, и все, что они могли сделать, так облегчить их страдания и позволить умереть спокойно, без лишних тревог. И каждый раз Чонгуку становится от этого тошно. — Только осторожно.       У Ёнсока из сорок седьмой все идет на поправку, и это делает его счастливым. Родители молодого парня благодарят его, тешат самолюбие. Самая лучшая часть его работы — тот момент, когда выздоровевшие пациенты выписываются и покидают стены больницы. Чонгук правда надеется больше никогда их здесь не увидеть.       Осталось самое сложное — пройти по пустынному белоснежному коридору отделения и, пересилив себя, постучаться к тому, у кого уже не осталось ни единой надежды. Пациент спит или просто лежит с закрытыми глазами, определить было невозможно. Врач тихо отодвигает стул и присаживается возле больничной койки.       Он делает это не впервые, но всегда как в первый раз. В каком-то смысле Соджун стал особенным пациентом. Он никогда не питал лживых надежд на выздоровление и не рассказывал молодому врачу о своем юношестве. Возможно, не хотел или не мог; Соджун всегда выглядел изнеможеннее остальных несмотря на то, с какими сильными анальгетиками ему назначили терапию.       — Говорите, — хриплый голос вырывает его из раздумий.       — Я зашел, чтобы предложить вам кое-что. В нашей больнице существует такая программа, — Чонгук запинается, перебирает пальцами и пытается быстро объяснить так, чтобы у пациента не осталось соблазна отказаться. — Я выполню ваши последние три желания.       — Разве вы можете вылечить меня, за две недели до кончины? — Он выдыхает, с Соджуном всегда было непросто. — Вот и я так не думаю.       — А вам есть что терять, если согласитесь?       Соджун опускает взгляд с его лица на белоснежное покрывало, укрывающего его до груди. Он нарочно умалчивает о том, что программа рассчитана не только на пациентов, но и на его близких.       На тумбе неподалеку пусто. Не стоят цветы, плюшевые игрушки, фрукты, которые раньше приносили Соджуну поклонники. За последний год ни разу не видел, чтобы его кто-то навещал.       Он знал Соджуна еще до того, как его перевели в их больницу. Когда-то тот смотрел на него со светящихся экранов и билбордов по всему Сеулу. Ким Соджун был славно известным фигуристом восхитительной внешности с горящими от восторга глазами на соревнованиях.       Когда болезнь стала прогрессировать, тот покинул спорт, а Чонгук присоединился к сотрудникам отделения интенсивной терапии. Слава, всеобщая любовь, а за ней и счастье закончились в тот же момент, когда фигуристу диагностировали третью стадию рака.       Ответа нет долго, а Чонгук — не торопит.       — Не надо.       — Уверен, что хочешь закончить все вот так?       Соджун имеет полное право отказаться, однако мнимый долг перед пациентом заставляет его сделать хоть что-нибудь. Ведь он самый одинокий из всех имеющихся пациентов, и доктор из личных побуждений желает, чтобы с каждым днем сереющий человек умер спокойной смертью. Он напоминает ему о тех дедушках и бабушках, которым суждено умереть в одиночестве. Они, проживая последние мгновения, все еще ждут, когда внуки и дети их навестят — только Соджун, кажется, никого не ждет. Это разбивает хрупкое сердце врача.       Хосок бы наверняка отнесся с пониманием и не засыпал с мыслями об одном пациенте, волнующим молодого доктора. Так же ведут себя профессионалы?       Сухие губы Соджуна открываются, и из них вырывается тихий хрип. Чонгук не сильно сжимает костлявую ладонь, молчаливо просит не торопиться. Наверное, он все-таки не профессионал своего дела, если позволяет себе такую халатность, как оказать поддержку пациенту и в самом деле стремиться помочь ему. Хотя бы так, раз уж он взялся за это. Пути обратно нет, и он не простит себе, если на лице Соджуна так и застынет гримаса бесконечной тоски.       — Док, если ты действительно можешь это сделать, свяжись с моим старшим братом, и… — Чонгук затаивает дыхание, терпеливо ждет, давая время на передышку. Тон голоса Соджуна становится подобным тому, когда пациенты просят прекратить говорить о шансах на выздоровление, когда знают точно, чем это закончится. Никогда не видел его таким. — …попроси его прийти. Я очень хочу его увидеть.       — Он… — «…знает, что ты скоро погибнешь?» Это ужасает, и он сразу обрывает чуть ли не вырвавшуюся формулировку. — …знает о твоем заболевании?       Парень напротив утверждающе кивает головой. Получается, за все время, которое Соджун находится у них на стационаре, целый год, его брат так и не проведал его. Лишь изредка их больницу посещала госпожа Ким, и то не задерживалась надолго, выходя из здания с глазами на мокром месте. А тут, Соджун так откровенно просит, что это выбивает почву из-под ног.       — Знаешь адрес или номер сотового?       — Мой мобильник, в рюкзаке, — тот часто делает перерывы между словами, но Чонгук просто не смеет его торопить. Если честно, даже захотелось узнать причину, по которой брат Соджуна не навещает его.       Если бы младший брат Чонгука заболел такой страшной болезнью, он бы из кожи вон лез, только бы не дать умереть, а если уж не получится, проводил бы дни и ночи возле его кровати.       — Тэ-хён, — подсказывает Соджун, когда врач находит в переднем кармане рюкзака довольно старую модель телефона. Быстро переписывает номер и, лишь взглянув на пациента, что вновь закрыл иссохшие глаза, напоследок бросает:              — Я сделаю все возможное, чтобы ты встретился с ним, — и сам себе не верит, просто потому что каждый его день строится на сбыточных и не оправдавших себя обещаниях.       Соджун ему не верит, ровно тем же тоном Чонгук обещал, что у него есть шанс снова встать на коньки.

***

Storm — Antonio Vivaldi

      В наушниках взрывается новыми аккордами Шторм Вивальди. Тренер говорит не снижать обороты, его произвольная программа должна быть доведена до возможного идеала.       Он должен выжать из себя все, на что способен. Предстоит сложный год: соперники из разных стран, его брат, занимающийся на той же арене, но с другим тренером, трудятся столь же упорно, как и он.       Соджун подпрыгивает на носочках и падает в отжимание. Затыкает мелодией звук собственного сбитого дыхания, распространяющегося по всей пустующей раздевалке. Музыка сменяется, и он садится на коврик, обхватывает руками натянутые в носочках стопы.       Протирает с линии роста волос испарину. Импульс от чужого касания к своему плечу расходится по всему телу. Соджун выравнивается и садится на согнутые ноги, прежде чем выдернуть из ушей наушники и вопросительно посмотреть на старшего брата.       — Ты хорошо себя чувствуешь? Ты бледный. — Соджун закатывает глаза и продолжает тренировку. Забота хёна ему сейчас не нужна. Он оставляет Тэхёна, досадливо поджавшего губы, без ответа.        Вместо того, чтобы как обычно молча развернуться, снять коньки, освежить пластыри на ногах, пальцах и уйти домой, Тэхен силком младшего брата поднимает за локоть. Двигается рукой по лбу с прилипшими, взмокшими волосами Соджуна и хмыкает, отодвигается.       Соджун зло, точно как ребенок, стирает прикосновение хёна со лба.       — У тебя температура, я скажу Ёнсоль, что тебя сегодня не будет, переодевайся, — Тэхён его отпускает, а сам спешит к двери, за которой холодный, безразличный лед и строгий тренер Соджуна.       — С какой стати ты решаешь за меня, — охрипший голос настигает его быстрее, чем хен успевает выйти за пределы раздевалки. Последний оборачивается и смотрит так, будто Соджун говорит какую-то чушь, что еще больше злит.       Раздражает неимоверно.       — С той, что я твой старший брат и не отпущу тебя, больного, на лед, ты понял? — Да кто его спрашивал?!       Соджун следует привычной тактике — игнорировать. Вдох, выдох. Надевает куртку поверх термобелья и выскакивает на мороз для того, чтобы поджечь кончик сигареты и сделать сильную затяжку. Сизый дым слетает с губ фигуриста. Смола начинает слишком сильно горчить, и он втаптывает окурок в снег.       Тэхен ничего не говорит, лишь смотрит и смотрит. Соджун готовится к выпаду, мол, отстань от меня, надоела твоя опека, но брат лишний раз рот не открывает.

***

Valentin Strykalo — Так гріє

      За окном всю ночь невообразимо мело. Вылезать из теплой постели, окруженной четырехлапыми совершенно не хотелось, как и выгуливать своих нетерпеливых друзей, а затем торчать до темноты в госпитале. Хосок его за такой прогул по головке не погладит, а мстительный Гурым опорожнится мимо положенного места.       Чонгук высовывает голову из-под теплого одеяла, окидывая пустующую, слегка облезлую ёлку по правую сторону от дивана. Зеленую красавицу притащил невесть откуда Хосок. Кажется, на рынке не оказалось вариантов получше. Сегодня предстоял трудный день, к ним переводят пациента из госпиталя в Инчхоне, но что еще больше волнует — это внесенный в контакты номер. Именно сегодня необходимо позвонить и договориться, ведь счет идет на недели.       Врач лишь надеется, что ему не придется уговаривать старшего брата Соджуна, и тот лишь поддакнет в трубку и в скором времени заявится к ним. С первым желанием будет покончено, но полегчает ли Соджуну после этого — уже совершенно другой вопрос.       В их отделении всегда пусто, почти как в психиатрическом. И то там больше движения, чем здесь, потому Чонгук лишь слегка позволяет себе удивиться, когда замечает за несколько метров от последней двери сидящего мужчину. В маске, конечно, ведь на первом этаже сидят весьма настойчивые персоны, которые не отстанут от человека, пока он не сделает требующегося.       Он лишь пожимает плечами, слишком хочет спать, чтобы еще и думать, что за посетитель поселился у них в коридоре отделения. Югём приветливо кивает вошедшему доктору и продолжает сонно клевать головой над документацией.       — Хосок оставил тебя на вторую смену? — начинает незатейливый разговор с коллегой, дабы скрасить тишину во время переодевания.       — Да, он просто монстр. — Будь Чонгук хоть немного добродушнее, он бы его пожалел, но невольно вспоминаются все те моменты, когда Хосок не отпускал его домой, пока не испишет всю тетрадь конспектами или пока не сможет пересказать прочитанное.       Спалось просто ужасно, а в шесть утра ему не повезло подорваться и так и не заснуть. Тревожность покидать его не собиралась, и он не нашел решения лучше, чем устранить ее работой. Не отвлекаться на мысли, следующие за ним по пятам, и попытки дышать по квадрату так и не помогли ему вдоволь отоспаться.        Ненадолго заглядывает к Ёнсоку, делает то же, что и всегда: проверяет всех доверенных ему пациентов, носится с документацией, заполняет истории болезней вместо Югёма. Сегодня у Хосока выходной, а это значило только одно. Завтра должен быть идеальный порядок и никаких проблем; заведующий онкологией терпеть не может, когда не в его смену названивают по какому-либо вопросу, и ему приходится чувствовать себя еще более ничтожным, слушая бесконечные причитания Хосока и его знаменитое «Чонгук, не позорь меня».       Удовольствие не из лучших. Напоследок Чонгук заглядывает к самому стабильному пациенту. Тот снова спит с раскрытыми окнами. Либо же лежит с закрытыми глазами. Тем не менее он осторожно меняет ему капельницу и проверяет жизненные показатели. Пациент не просыпается от всех манипуляций, и он оставляет того отдыхать.       Желудок скручивается до микроскопических размеров от голода, и Чонгук спешит добраться до ординаторской, чтобы закинуть в себя хоть что-то более калорийное, чем сухой круассан с кофе утром. Он проклинает тот момент, когда решает задержаться возле двери и понаблюдать за посетителем, сидящим ровно на том же месте, что и два часа назад.       Мужчина нечитабельно смотрит вдоль коридора. Как будто ждет кого-то и полностью пропускает присутствие врача в помещении. Кажется, даже игнорирует. Чонгук решает, что желудок потерпит еще немного, и тихо подходит к хёну.       — Тэхен-хён.       Уголок губ мужчины слабо тянется вверх, коротко приветствуя врача. Единственное заметное изменение: Тэхен побрился, а так все те же привлекающие внимание обворожительные кудри, аккуратно ложащиеся на густые брови.       — Ты ждешь кого-то? — он подходит на шаг ближе. Соврет, если скажет, что Тэхен волей-неволей притягивает его к себе. Настолько, что даже еда показалась ему не настолько заманчивой.       И сам себе признается, что увидеть в больнице хёна неожиданно, но оттого не менее приятно вновь с ним пересечься. Было бы неплохо, если бы смена закончилась быстрее положенного, и они с Тэхеном разделили две чашки какао за длинными разговорами.       — Можно сказать и так.       Стоило бы вспомнить, говорил ли доктор, в какой именно больнице он работает. Вопрос напрашивается сам собой, но задать его так и не решается. Тэхен немного пододвигается на скамье у стены и хлопает рядом с собой. Если честно, то присесть хотя бы на минуту и поговорить с кем-нибудь, кроме пациентов или Югёма, хотелось чуть ли не больше, чем наконец отчалить на обед.       — Когда заканчивается твоя смена?       — Часа через полтора. У меня еще есть одно важное задание.       — Выполнять ты его не спешишь, — со смешком подмечает Тэхен, глядя, как оленьи большие глаза Чонгука расширяются, быстро ища отговорку.       — Волнительно, — признается честно.       Он профессионал своего дела, и признаться, что некоторые задачи для тебя по-своему напряженные, сродни чему-то ужасному. Как будто его принизят и отберут лицензию. Проще соврать, что ему все дается без особого труда, но ощущение, что его неискренность раскроют, никуда не девается. Тем более, что янтарные глаза смотрят так внимательно, ложь сразу же распознают.       — Почему?       — Мне нужно выполнить предсмертное желание пациента, — он старательно избегает взгляда Тэхена. Еще никому до этого момента он не рассказывал о своих переживаниях, кроме, естественно, Хосока. — Он отличается от других пациентов.       Его слушатель глядит прямо перед собой, а затем интересуется, приподняв брови:       — И какое у него было желание?       — Встретиться со старшим братом.       Мужчина напротив рассеянно кивает.       — Как думаешь, он будет рад?       — Если честно, я не совсем понимаю, почему он загадал именно это, но это все, что я могу для него сделать. Тем более, он выглядел таким… знаешь, грустным, я не мог ему отказать, — бормочет менее уверенно, искоса поглядывая на собеседника. — Представляешь, братья не виделись два года. Все то время, что у него диагностирован рак.       — А если на то была причина?       — Но ведь он умирает, — он коротко, нервно покачивается.       Ненадолго воцаряется тишина. Чонгук шарит по карманам своего халата и, к своему сожалению, осознает, что оставил сотовый в кабинете.       — Я быстро.       Ответ, если таков был, услышать не успевает, буквально забегает в ординаторскую в поисках собственного телефона, а затем и недавно добавленного контакта. И с гордостью за себя размышляет, как проведет остаток вечера в уютной компании хёна, назначив встречу с братом Соджуна на следующий день.              Жмет на вызов без колебаний, а затем ощутимо вздрагивает, отодвигая телефон от уха. Быстрые шаги придвигают его к двери, и он осматривает коридор. Гудки продолжаются, но Тэхена нигде нет, кажется, из палаты Соджуна звучит рингтон чужого мобильника.       Он на ватных ногах садится напротив палаты Соджуна. Желание посмотреть на человека, бросившего родного брата на долгие годы, спросить, что послужило причиной, становится куда важнее собственного обеда или все еще не составленного отчета.       Проводит долгие часы на неудобной скамье, поджав под себя ноги, лишь с одним желанием — что все это огромное совпадение. Мало ли имен начинающихся на «Тэ». А то, что Тэхен ушел, так его не дождавшись, лишь еще одно дурацкое совпадение. Книга, которую Чонгуку вручил наставник, прочитать на досуге, оказывается слишком скучной. Строки пролетают мимо него, или же виной тому мысли, занятые совершенно другим?       Он откладывает книгу возле себя и дырявит дверь взглядом. Хосок бы явно надавал подзатыльников за такое безделье, но желание «поздороваться» со старшим братом пациента пересиливает. И как же хочется прислониться ухом к двери, услышать хоть что-нибудь. Каким бы сильным не было любопытство, совесть и навязчивые мысли снова не дадут ему уснуть, поэтому Чонгук продолжает разглядывать светлый потолок больницы.       Ему везет настолько, что старший брат Соджуна тихо закрывает за собой двери палаты только через два с половиной часа, и Чонгуку остается лишь тоскливо на него глядеть.       На Тэхене лица нет, и он не позволяет себе задуматься о том, насколько золотисто-карие глаза ощутимо покраснели. Зато с грустью подмечает, насколько братья похожи. Что сейчас с Соджуном, волнует куда больше, но кроме того:       — Что тебе мешало навещать его эти два года? — на прямую вопрошает, даже не предполагая, что он может получить в ответ. Без злобы и обиды на Тэхена за Соджуна, просто интересно. Наверняка ведь есть весомая причина. И то ли хен не находит что ответить, то ли просто не хочет.       — По той же причине, по которой я не становлюсь на лед, — уклончиво, из-за чего его нервы сдают свои позиции. Вдох, выдох, Чонгук. У Тэхена есть полное право ему не рассказывать. — Тебе нужно расспросить родственников, чтобы исполнить три желания, и ты, конечно, хочешь знать, что случилось, — и не утверждение, но и не вопрос. А затем он без единой запинки, пристально следя за реакцией, говорит: — Тринадцатого декабря два года назад, я попал в эту больницу с соревнований, доктор Мин диагностировал травму голеностопа. К тому времени, у Соджуна выявили рак.       Тэхен не договаривает, но Чонгук и сам понимает, что после этого они и перестали общаться. Соджун никогда ему не рассказывал о детстве или подростковом возрасте, как другие пациенты, и вот они, последствия. Вероятнее всего, именно из-за этой травмы Тэхен едва заметно хромает на правую ногу, только какое это имеет отношение к тому, что тот не навещал больного младшего брата на протяжении двух лет.       Он вздыхает и понимает, что сейчас не должно волновать то, что произошло два года назад. Важно, чтобы не было никаких фокусов, и Соджун не погиб раньше времени.       Чонгук коротко заглядывает в палату к Соджуну. Тот спит под размеренный шум аппарата, к которому он подсоединён. Впервые кажется, на его лице нет привычной грусти и тоски. Тот всегда выглядел так, будто у него умер кто-то очень важный. Глаза, у которых залегли тени, наконец плотно закрыты, а брови не насуплены. Чонгук мог бы даже решить, что он умер.       — Выпьем по чашке горячего шоколада? — Тэхен говорит тихо, на грани шепота. А у него целый ураган прошелся в черепной коробке, и ему сейчас абсолютно не до распития чаев.       — Прости, не в этот раз, у меня много работы, — и пусть заманчиво, пусть он сразу же жалеет, что отказался, и что ему не один раз придется столкнуться с Тэхеном между этих белоснежных стен, ему непременно нужно переварить полученную информацию и умыться холодной водой. А еще — у него и правда много работы.       Он отказывает Тэхену и почти сбегает в ординаторскую, но, к сожалению, самые потаенные желания молодого врача сбываются, и его хватают за локоть и совершенно подбивают поцелуем напоследок. Никакого языка, по-детски милый чмок, который оставляет его с широко открытыми глазами смотреть на опухшие и покрасневшие напротив. Локоть хен отпускает и лишь слегка сминает потрескавшимися от мороза губами его собственные, и застывшая секунда для врача заканчивается также резко, как и началась.       — До завтра, док, — Тэхен отстраняется и как ни в чем не бывало оставляет доктора в тишине помещения.       Был ли этот поцелуй благодарностью или утешением, Чонгук не знает. Но противно хочется полагать, что Тэхену просто очень сильно захотелось прямо сейчас поцеловаться. Не думал он раньше, что доведется целоваться с близким умирающего прямо посреди стен больницы. И также не думал, что поцелуй может лишить его сна, особенно в тридцать один год. Граница между профессионализмом и поцелуями посреди коридора стирается.       Его терпение заканчивается в тот момент, когда, хаотично покусывая губы, он заносит пальцы над клавиатурой и вбивает в поисковик имя младшего из братьев. Повезло, что в сносках в Википедии заведена статья и о том, кто очень надежно займет место в его голове. Если не уже.       Ким Тэхен, так же как и Соджун, активно развивался в фигурном катании, но покинул спорт из-за травмы в тридцать лет. Привычный возраст, когда фигуристы покидают спорт. Сопоставив даты, получается так, что младшего перевели на стационар по состоянию здоровья за две недели до травмы хена, и отстранили от соревнований.       Практически никакой полезной информации, что случилось между братьями, Чонгук не находит. Все это он уже узнал от первого лица. И вместо желанного успокоения своего любопытства его охватывает отвратительное чувство неприязни к самому себе. Интересно, узнает ли, что на самом деле произошло?       Гуглить информацию о Тэхене и пытаться докопаться до личной жизни не стоило от слова совсем. Он в первую очередь врач, а Тэхен — близкий пациента, которому он по правилам программы также должен помочь пережить утрату младшего брата. Какими методами, будет думать уже потом.

***

Godfather Waltz — Nino Rota

      — Еще раз! — строгий, ледяной голос Ёнсоль разлетается по арене и возвращается эхом к развалившемуся в позе звезды спортсмену. У Соджуна руки дрожат, упирается резцом и поднимается. — С самого начала!       Встает в изначальную позу, прежде чем лезвие коньков начнет скрежетать о лед. Поворот, Соджун набирает скорость и… Лед ускользает из-под ног, и уже через секунду Соджуну вновь приходится встретиться с блестящей поверхностью лицом. Парень больно ударяется о бортик, проехавшись туловищем по обманчиво красивому льду.       Это был самый легкий элемент. Хуже уже некуда, как бы Ёнсоль ни была коварна и изворотлива, лед ему не поддается. Соджун скручивается в комок, ноги под себя поджимает.       — Соджун! Как ты собираешься покорить большую сцену, если не можешь выполнить даже самого простого? — голос Ёнсоль приближается, а вместе с ним и тревожное чувство, подкрадывающееся к нему со всех сторон. Разочарование и гнев. Ему стыдно перед Ёнсоль, она выходила его в балете, основе основ, и возложила на него большие надежды. Он думал, что сможет оправдать ее ожидания. А каким взглядом на него посмотрит мама, когда узнает о его «успехах».       — Тэхен выполняет сложнейшие аксели, будь добр, бери с него пример. Твой брат достигнет большого успеха.       Ну да, конечно. Тэхен всех краше и умней. Тэхен закончил школу на пятерки, а он на четверки. Тэхен ездил на олимпиады и непременно выигрывал, когда он, Соджун, не знает ничего кроме развлечений. Тэхен закончил университет с красным дипломом, а он — даже не поступал, всего себя отдав спорту.       Даже тут он не может опередить всеми любимого и ненавистного им Тэхена.       Тэхен старается и трудится, никогда не опускает руки и не ударяется лицом об лед. Мама, отец, даже собственный тренер, единожды или дважды видевший выступление Тэхена на соревнованиях, все они его восхваляют.       Ёнсоль отпускает его на перерыв, приказывает взять себя в руки, а Соджун достает заканчивающуюся пачку сигарет и прикуривает. Все становится бессмысленным.

***

Sous le ciel de Paris — Edith Piaf

      На следующий день ничего не предвещало беды. Чонгук доволен собой, выполнил первое желание пациента, и тон голоса Соджуна на сегодняшнем посещении был доброжелательнее обычного. Все было спокойно до того момента, пока в ординаторскую кто-то не вошел.       Рядом ставят стакан с манящим запахом горячего шоколада, и он долго переглядывается с хёном, чтобы наконец принять ухаживание. Раз уж он отказался от вчерашнего приглашения, значит, Тэхен решил пойти ва-банк?       Бывший спортсмен стал лучше выглядеть, Чонгук бы сказал, посветлел — особенно, когда врач с благодарной улыбкой принял угощение и сделал первый глоток. Он лишь на миг переводит взгляд на Хосока: хён со странным прищуром поглядывает на них из-под листов а4 и, к удивлению, не выгоняет Тэхена из ординаторской, куда, по идее, посторонним вход воспрещен.       — Спасибо, — горячий шоколад оказывается идеальной температуры и приходится именно по вкусу. Пробует, сладко причмокивая. Хосок всегда таскает отвратительно горький шоколад, и ему приходится тащиться с ним на этаж ниже, к хирургам, и тырить у Юнги сахар. — С двумя пакетиками сахара?       Тэхен переводит плечами безучастно, разглядывая больно интересный потолок. Он, наверное, также как Чонгук, чувствует себя по-юношески неловко. Им по тридцать лет — и они уже совершенно не в том возрасте, чтобы смущаться. Это же всего-то горячий шоколад, можно сказать, благодарность за короткие разговоры с младшим братом. Такое внушение не срабатывает даже на самом себе.       — Можно к Соджуну? — Как будто ему нужно личное разрешение врача или надо показывать дорогу? Скорее всего, просто тянет время, пока его не выгнали.       — Можно, — он зависает на кривой, но по своему красивой, улыбке хена и прочищает горло, возвращая внимание документации перед собой. И изо всех сил старается сделать голос равнодушным. — Посещение с одинадцати до трех. Не задерживайся.       И в тайне надеется на то, что вчерашнее предложение все еще в силе. Детский сад. Как будто он подросток, который боится самому признаться, что человек напротив вызывает симпатию. Это просто смешно, ему сейчас совершенно не до любовных романов. Даже если он не может пропустить между внимания простые, но приятные ухаживания. И все же, как давно у него не было таких легких, ни к чему не обязывающих обхаживаний.       — И бахилы надень, — догоняет, когда Тэхен собирается покинуть помещение.       — Ладно, — со слабым смешком отзывается посетитель, захватывая на входе в комнату скрученные в комок синие бахилы. Дверь закрывается, и Чонгук нервно выдыхает и переводит взгляд на странно затаившегося коллегу.       — Что ты смотришь? — Лучше он снова уткнется в документы, а еще лучше, если бы Хосок устроил себе еще один выходной и не видел этого спектакля. Совершенно забыл о его присутствии, еще и краснеть приходится.       — Да так, — весело хмыкает. — У нас с Юнги также начиналось. Ну знаешь, кофе в кабинет, потом в постель.       — Что?!       — Ничего-ничего, — Хосок крутится на кресле, напевая незатейливую песенку.       Чонгуку уж точно не хотелось слышать сегодня, как там, что и у кого начиналось, поэтому взглянув на стаканчик в руке из Старбакса с нацарапанным «Тэхен», отставляет его в сторону.

***

Sonata No.14 «Moonlight in C-Sharp Minor» — Ludwig van Beethoven

      Матушка всегда готовит своим сыновьям особенный ужин, когда они навещают их с отцом. Отец только недавно осчастливил их вестью о своей ремиссии, и слабость больше не одолевает его. Мама светится от счастья, что наконец-то у них все наладилось.        Тэхен и Соджун уже давно не живут с родителями. Гонорара с прошлых соревнований хватает на аренду небольшого жилья. Он в том году занял второе место. Не впервые и сейчас его серебряные медали красуются у родителей на стене, между чужих — золотых.       Тэхен делится тем, что приобрел апартаменты недалеко от катка, и успевает работать по полученной специальности. Мама и отец радуются успеху старшего сына. Кажется, кроме фигурного катания тот успевал заниматься графическим дизайном. Но как же ему плевать.       — Соджун, — кажется, голос обращается к нему, и фигурист поворачивает голову к брату, прервавшись от колупания в мамином блюде перед собой. — Ты можешь жить у меня, ближе ходить к арене, тем более, что скоро соревнования, да и мы с тобой в последнее время так мало времени проводим вместе.       — Конечно! Это же отличная идея, — вдруг воссияет мама, и Соджун ошалело глядит на нее, молчаливого отца и такого же Тэхена.       — А меня вы спросить не забыли? — язвительно вопрошает и нервно сжимает в ладони столовый прибор.       — Соджун-и, но ведь Тэхен-и прав, — кажется, мама искренне не понимает, в чем проблема и отчего же он так рассержен.       — Соджун. — Названный, как только в беседу вновь вливается хен, подскакивает. Ножки стула противно скребут по полу, и Тэхен спешит закончить предложение.       Остудить пыл брата.       — Соджун, никто тебя ни к чему не принуждает, ты в праве сам решать, где тебе жить и как тебе жить. — Он куртку кое-как натягивает, обувшись так, что шнуровка безжалостно болтается. Хен на пороге, в шаге от него, и Соджун разглядывает за его спиной встревоженную маму, сложившую руки на груди, и отца. — Чего ты завелся?       — Чего я завелся?! — горло дерет от крика. Он зло бросает в старшего брата шапку, а затем впопыхах застегивает куртку, чтобы выскочить на улицу и уйти домой. Подальше от этого дома. — Сам подумай, ты же у нас такой умный и талантливый, Тэхен-и, не то что гадкий Соджун, который даже двойной аксель выполнить не может!       Он захлопывает дверь с такой силой, что часы падают, и стекло разбивается. Никто догнать его не рвется, а Соджун спешит убежать. Холодный воздух обжигает легкие, мороз колет лицо.       Пропускает остановку и садится уже на следующей. Вполне вероятно, что автобусы уже не ходят, на остановке никого нет, лишь редкие автомобили проносятся мимо. Уличный фонарь моргает несколько раз и вовсе гаснет.       Звезды и луна в эту ночь почему-то особенно яркие. Расплываются под пеленой слез, что Соджун сразу стирает. Он не должен плакать из-за мамы, отца, из-за того, что у него ничего не получается, и уж тем более из-за существования Тэхена.       Он обязан выиграть это соревнование. Стать такой же яркой звездой и затмить собой все существующие на небосводе.

***

La perfum de Fleurs

      — Зачем тебе Маленький принц? — У Тэхена в волосах все еще нерастаявшие снежинки, а под пазухой расстегнутого пальто показывается книга в светлом переплете. Кажется, он читал ее еще в первом классе старшей школы. Возле руки, держащей ручку занесенной над отчетом, ставится стаканчик из Старбакса.        Это уже становится традицией: видеть хена каждый день и позволять себе десять минут безделья за стаканчиком горячего шоколада. И он ни за что не скажет, что ему это не нравится. Горячий напиток и короткий разговор с Тэхеном перед тем, как он уйдет к младшему брату, уже становится константой. Неразрушимым обрядом, свидетелем которого каждый раз оказывается Хосок.       — Когда Соджун был в младшей школе, я читал ему сказки, эта его самая любимая. — Сознание рисует картинку, как старший из братьев приходит домой после школы или занятий на катке и не может отказать младшему в прочтении детской сказки. Даже сейчас тридцатитрехлетний мужчина не может разочаровать брата. Даже Хосок помнит, что все взрослые когда-то были детьми, и их внутренний ребенок нуждается в прочтении сказки перед сном.       — Однажды я за один день видел заход солнца сорок три раза. Знаешь, когда станет очень грустно, хорошо поглядеть, как заходит солнце, — на миг кажется, что Чонгук тот самый взрослый, который не может жить без цифр, и перед ним стоит ребенок, говорящий загадками.       — Значит, в тот день, когда ты видел сорок три заката, тебе было очень грустно?       Тэхен снисходительно улыбается, а он никак не может вспомнить, ведь чтобы снова посмотреть на закат, достаточно лишь передвинуть стул. Нужно было только захотеть. Хен уходит в палату Соджуна и оставляет горячий шоколад остывать.       — Давно ты цитируешь Маленького принца?       — Да вот только что начал, — получается ответить на автомате. — Почему ты не выгоняешь его?       — Потому что у цветов есть ненужные шипы, защищающие их от барашков, но на планете есть человек, который наденет на барашка намордник, который поливает и укрывает цветок от сквозняка, несмотря на все его иголки, — Хосок гордо выпрямляет плечи и оставляет своего юного взрослого ломать голову над тем, что ему только что наговорили.       — Ну хоть ты не начинай, — взвывает.       Эти загадки его утомляют.       — Они решили исполнить три желания без тебя, — оповещают его. А ведь и правда, словно из головы вылетело. Но он думает, что куда ценнее оставить братьев наедине, не разрушать тот хрупкий мир, выстроившийся между ними. Если барашек без намордника съест единственный любимый цветок, который растет только на его планете, разве это не будет также важно, как если все звезды разом потухнут?       Чонгук готов взвыть от непонимания, что за взрослые дети окружают его со всех сторон. Ему некогда думать о каких-то там маленьких принцах и барашках, поэтому оставляет Хосока одного в кабинете и идет на осмотр пациентов. Нужно ли ему заходить к Соджуну, вопрос. Наверное, его бы позвали, если бы что-то случилось.       Но это его работа: каждый день отмечать изменения, если таковы есть. Тэхен ведь не врач, чтобы сказать, стало ли пациенту хуже или лучше, чем обычно, поэтому он собирается с духом и, сделав максимально бесстрастное лицо, заходит в палату. Хен снял с себя верхнюю одежду, оставшись в на вид теплом кардигане, и сидит у ног младшего лицом к двери.       — Здравствуйте. Как самочувствие? — Нужно как можно быстрее покончить с этим и снова спрятаться в ординаторской.       — Как обычно, — и пусть Соджун говорит как всегда, между внимания Чонгука не проходит приподнятое настроение. Анальгетики уже не дают практически никакого эффекта, но он все равно выглядит лучше. По крайней мере, получше чем месяц назад. Доктор быстро чиркает в бланке данные так, что ему потом самому будет трудновато разобрать почерк.       — Хорошо, никаких стрессов, — в который раз за месяц повторяет. — И посещение с одиннадцати до трех, — напоминает он, собравшись уходить.       Он каждый день считает необходимым напоминать Тэхену, что оставаться дольше нельзя, но когда стрелка на часах меняла свое положение, а его смена заканчивалась, он все не находил в себе сил прогнать посетителя.       — Док, останьтесь, — хриплый голос Соджуна окликает его за секунду до того, как дверь за Чонгуком закроется.       — Я не могу, — отговорка, мягко говоря, плохая. Он должен был проводить с братьями все желания, но как он может себе позволить разрушить хрустальное и стать участником наверняка слишком личных разговоров между братьями. Как бы ему ни было интересно и приятно, с этого начинается врачебная этика.       — Думаю, Хосок не разозлится, если ты исполнишь второе желание и задержишься с Соджуном на лишний час, — мерзавец. Конечно, он мог бы отказать, сослаться на то, что у него есть и другие пациенты, которые также нуждаются во внимании. Но почему-то братья слишком быстро стали для него приоритетом, и ноги сами его несут сесть на кресло возле двери. Или же у Тэхена на планете два цветка?       Страницы книги давним временем пожелтели, но Чонгук замечает, как Соджун умащивается удобнее так, будто в преддверии совершенно новой книги, а Тэхен забрасывает ноги младшего брата на собственные ляжки.       — На планете Маленького принца, как и на любой другой планете, растут травы полезные и вредные. А значит, есть там хорошие семена хороших, полезных трав и вредные семена дурной, сорной травы. Но ведь семена невидимы. Они спят глубоко под землей, пока одно из них не вздумает проснуться. Тогда оно пускает росток; он расправляется и тянется к солнцу, сперва такой милый и безобидный. Если это будущий редис или розовый куст, пусть его растет на здоровье. Но если это какая-нибудь дурная трава, надо вырвать ее с корнем, как только ее узнаешь. И вот на планете Маленького принца есть ужасные, зловредные семена… это семена баобабов. Почва планеты вся заражена ими. А если баобаб не распознать вовремя, потом от него уже не избавишься. Он завладеет всей планетой. Он пронижет ее насквозь своими корнями. И если планета очень маленькая, а баобабов много, они разорвут ее на клочки. Есть такое твердое правило. Встал поутру, умылся, привел себя в порядок — и сразу же приведи в порядок свою планету. Непременно надо каждый день выпалывать баобабы, как только их уже можно отличить от розовых кустов: молодые ростки у них почти одинаковые. Это очень скучная работа, но совсем не трудная.       Как поселились на планете Чонгука баобабы, помнит смутно. Наверное, в тот момент, когда чувствовал, что это не его призвание. Вторым его баобабом был погибший на больничной койке пациент.       Никто не замечает, как за окном темнеет, смена заканчивается, а Соджун во всю сопит. Тэхен, первым заметив это, мягко улыбается, будто смотрит на маленького ребенка и укрывает простыней по грудь.       — Пойдем, — хен незаметно для клюющего носом под ровный тембр рассказчика подходит. И Чонгук выключает свет, предоставляя пациента крепкому сну.       — Почему Соджун захотел, чтобы я остался?       — Вчера он мне рассказывал, что ты был очень добродушен с ним, и без тебя ему бы даже в голову не пришло позвать меня, — они стоят в тишине коридора, на расстоянии менее шага. А затем тише добавляет: — А я бы не решился, если бы ты не позвал меня выпить чай.       Дыхание, исходящее из губ напротив, оседает на его носу. Тэхен, видимо не рассуждая ни секунды, заводит руку врачу за голову и касается отросших волос, которые больше не связывают резинкой. И Чонгук позволяет себе не думать ни секунды и прислониться лицом к чужому плечу. Какие удивительные вещи делает с ним этот человек.       — Ты устал, — шепотом. — Пойдем, я отвезу тебя домой.       Как хен убирает эти баобабы, он видит слишком очевидно. И пусть не говорит этого напрямую, но чтобы быть хорошим врачом, не нужно закапывать свою личную жизнь и убивать собственного ребенка. Хосок тому пример. Даже если он не смог вылечить Соджуна, Тэхен все равно будет укрывать его от барашков и помогать бороться с баобабами.       Но он скрывается за дверьми ординаторской, мечтая как колючий, гордый цветок, чтобы тот, кто укрывает его на ночь, оставил его одного справляться со всеми злостными барашками и насекомыми. А хен упорно укрывает его хрустальным куполом и надевает на барашка намордник, и Чонгук уже не в состоянии лишить себя безопасного места.       На темной парковке фарами моргает разблокированная белоснежная Киа, и ему абсолютно эгоистично хочется остаться под обогревателями машины с литровой чашкой кофе.       Тэхен отодвигает водительское сиденье, и Чонгук не понимает или не хочет понимать, как гордый цветок оказывается на коленях своего маленького принца, обвитый крепкими объятиями.       На улице метет непривычная для Сеула снежная буря, и это совершенно никому ненужный предлог остаться в этих объятиях подольше.       Уговор с годами не меняется, и какой бы ни был трудный характер цветка, как маленький принц приручил лиса, так и Тэхен сумел сотворить для Чонгука купол, в котором можно спрятаться и не беспокоится, что его кто-то съест.       Также как и его собственные мысли и переживания. Среди людей одиноко, что не менее важно, люди все одинаковы. Стоит только приручить друг друга, как они начнут различать шаги среди толпы, и глаза хена станут напоминать ему о горячем шоколаде. Как лис захотел, чтобы маленький принц приручил его, так и ему осталось надеяться, что Тэхен продолжит укрывать его.       — Ты хочешь знать, как так произошло?       — Нет, сейчас нет. Мне это не нужно.       — Когда-нибудь я тебе расскажу. — И этого достаточно. Наконец-то он снова чувствует ребенка, которого ему не повезло забыть и вновь обрести благодаря покалеченному жизнью человеку. Чонгук станет тем, кто будет заменять Тэхену сорок три заката.

***

The show must go on — Queen

             Стены и лед вновь окружают его.       Фигуристы подобные ему разминаются перед отборочными соревнованиями. Ёнсоль что-то говорит, но Соджун ее абсолютно не слышит. Надевает наушники, перекрывает скрежет лезвий о лед и начинает разминку. Он помнит все движения наизусть. Каким трудом, потом и слезами, даже кровью ему далась эта программа.       Он все знает. Сколько раз приходилось падать, чтобы наконец взлететь на этом чертовом акселе. Да и на соревнованиях он не впервые, тогда почему так волнительно?       Тэхен, должно быть, смотрит? Конечно, он не участвует в отборочных, когда нужно выгрызать себе место на более крупных соревнованиях. Соджун знает, что старший сидит на первом ряду трибун и смотрит ему под ноги.       Легкие начинает сводить от морозного воздуха и напряжения, но не обращает на это никакого внимания. Близится самый легкий, разминочный прыжок, и ему не везет встретиться щекой со льдом. Ногу сводит болезненно, и он ничего не делает, просто не может хотя бы попытаться подняться. Все тело как будто налилось свинцом, а голова гудит от столкновения с твердой поверхностью.       Все, что он чувствует, это беспомощность, кошмарную боль, и как все они смотрят. Глаза с плещущимся в зрачках разочарованием. Трибуны затихают и начинают шумно шептаться.       Соджун не встает, кажется, если он встанет, то погибнет от собственной боли. Единственное, видит то, как старший брат выбегает на лед в тренировочных кроссовках, и вскоре Соджун оказывается на согнутых коленях хёна.       — Позовите медика, быстро! Соджун, ты как? Посмотри на меня, Соджун, — ладонь старшего брата слегка плескает его по щеке, как будто это поможет привести его в чувства. Все слова Тэхена проносятся мимо ушей так, будто он попал в неопределимый вакуум.       Какой же это позор. Его исключают из соревнований, ему впервые на памяти настолько не везет вылететь на карете скорой помощи. Рядом холодную руку сжимает старший брат, то и дело поворачивает голову к дороге, ведущей к неизбежной гибели Соджуна. В спорте, так точно.

***

Je te laisserai des mots — Patrick Watson

      Чонгук в который раз за ночь заливает холодный чай кипятком, особо и не задумываясь, что это уже не чай, а свиная моча. Хосок завалил работой до самого утра, и у него нет даже минуты отвлечься и отдохнуть от ночного дежурства. Сейчас было бы как раз кстати зависнуть над скучноватой книгой с литровым стаканчиком кофе. Наверняка Тэхен уже ушел домой, а значит, кофе ему этой ночью не положено.       Пейджер на руке засвечивается и мигает несколько раз. Он встряхивает рукой и подрывается с места к выходу из ординаторской. Как только разглядывает на небольшом экранчике номер палаты, ноги сами ускоряются. Пожалуйста, пусть это будет всего лишь его паранойя, и Соджун не умрет в его дежурство. И что еще более важно, не умрет в отсутствии Тэхена. Он себе этого никогда не простит.       Но судьба коварна и изворотлива. Никогда не знаешь, когда смерть с косой нагрянет и заберет с собой то дорогое и ценное. Жизнь ничего не стоит, если так посмотреть; кто-то умирает, кто-то рождается, но каждый умерший — повседневный герой, которого Чонгук так или иначе должен попытаться вытащить с того света.       Внутри все скручивается, и к горлу подкатывает тошнота. Он помнит свой первый день, когда карманы трещали от стетоскопа, офтальмоскопа, камертона и неврологического молоточка. Помогло ли это ему справиться с первой смертью? Отнюдь. Никто бы и не смог, и все, кроме него, это понимали. Хосоку было совсем не до того, чтобы откачивать своего ученика, и если когда Соджун умрет… Чонгук должен будет справиться со всем самостоятельно.       — Док? — Соджун сидит на постели сложив руки перед собой, и он абсолютно лишенный здравого рассудка из-за страха, обессилено садится на стул у стены. — Ты подумал, что я…?       Предложение не заканчивает, но они оба понимают друг друга. Конечно, Чонгук подумал. Счет идет на дни, и каждая минута может стать последней. Соджуну этого объяснять не нужно, ведь:       — У меня нет времени ждать завтрашнего дня. Если так подумать, у меня никогда не было времени. Каток, школа, университет, соревнования. Только когда у меня выявили болезнь, времени стало невообразимо много. Знаешь, я даже не уверен, что больше ударило по мне — болезнь или одиночество. У меня было очень много времени, но я не имел возможности вот так — посидеть с братом и послушать сказку или просто посидеть в тишине. И вот у меня снова нет этого времени, я никогда не увижу, как Тэхен станет седым дедом, — совсем тихо посмеивается, но он все еще остается растерянным, словно его оставили одного в толпе людей, — но я благодарен тебе, док, что у меня есть возможность увидеть его хотя бы сейчас. Я навсегда останусь в койке, разве что в гроб перемещусь. Я благодарен тому, что в любой момент могу вызвать тебя, но ты ничего не сможешь сделать, — и выдыхает.       Откровенная правда полосует его по сердцу. Такое огромное количество слов дается Соджуну непросто, и он привычным движением сжимает костлявую ладонь.       — Знаешь, док. Болезнь творит с людьми невообразимые вещи, я забыл, насколько старший брат любит меня, разрушил наше будущее, ты даже не представляешь, насколько я виноват. Перед тем, как Тэхен покинул спорт, он принес мне золото. Я тогда разозлился, потому что это золото должно было быть моим. Я поздно понял, что каждое выигранное золото хёна было для меня. Каждый день меня мучило сожаление, дни менялись, а я все думал, что можно было сделать, как поставить нас обоих на ноги. Я каждый день думал о том, как сильно Тэхен меня ненавидит. — Чонгук вслушивается в каждое слово сбивчивого голоса и не смеет прерывать монолог, который и так дается трудно. На бледном, но все таком же красивом лице ярко выделяются покрасневшие глаза.       — Конечно, он не появлялся и не посещал меня. Возможно, он бы даже не узнал о моей смерти. Я был уверен, что ему все равно. Знаешь, почему хён хромает?       Он не уверен, что хочет это знать. Соджун взахлеб рассказывает то, чего ему никогда не доводилось слышать. И он никогда не видел его таким: эмоциональным, разбитым в щепки. И уж точно никогда не видел на этом лице слезы.        — Я уже тогда попал в больницу, а хен уехал в Японию, на соревнования. Я так разозлился, что больше не смогу выйти на лед, что никогда не встану не пьедестал… Я попросил своего друга из Японии… сделать так, чтобы Тэхен не вышел на лед в финал. Я дал ему денег, чтобы тот подкупил судей, но он воспринял это по-другому. У меня до сих пор сохранились фото. Сколько же там было крови, док, — голос парня затихает так, будто он рассказывает ему самый страшный секрет. Соджун стискивает зубы и зажмуривает глаза. А Чонгук просто не может злиться или тем более судить своего пациента. Единственное, что он твердо понимает, так это то, что, если бы подобное прозвучало с уст Тэхена, все выглядело бы по-другому.       — Мама так много плакала, а хен больше не приходил. Сначала я думал, что он чисто физически не может ко мне прийти, но хён всегда был понятливым. И со временем ко мне пришло осознание того, что он сразу все узнал от того придурка. Я перестал ненавидеть Тэхена, вместо этого возненавидел свою жизнь, но даже не мог покончить с собой. Надеялся, что хён однажды придет, и я попрошу у него прощения. Знал, что такому поступку нет прощения, ведь я отнял у него самую большую нашу страсть. Это было так больно, понимать, что же я натворил, в тысячу раз больнее химиотерапии. А он ведь никогда не переставал меня любить, док, — соленые капли скатываются по впалым щекам. Чонгук поджимает губы и успокаивающе, насколько это возможно, снова касается чужой ладони. Нужно быть профессионалом, но у самого на душе черти что творится.       — Он приходил с тренировок таким усталым, но никогда не отказывал мне. А как он учил меня первому прыжку, а потом лечил разбитые локти и колени. Да даже сейчас хён выглядит таким усталым, но не отказывает мне. — Хён правда его очень сильно любит. Его не было, когда планету младшего брата насквозь прорывали баобабы, но сейчас он заботливо чистит вулканы, даже те, что уже потухли.       Соджун погружает их в тишину и трет тыльной стороной ладони веки с осыпавшимися ресницами, а Чонгук не торопит его. Им обоим нужно понять, что только что произошло, и как теперь эту информацию переварить.       — Могу я тебя попросить? Тэхен сам этого никогда не сделает, но это то, чего я искренне желаю. — Доктор кивает и садится на стоящую рядом табуретку. Мимика и жесты парня были вымученными, и это нисколько не удивительно. Всё прошедшее для него стало ничем на фоне болезни, медленно тянущей на тот свет. Чонгук ловит себя на мысли, что готов сделать все. Последнее желание всегда самое искреннее и вымученное. — Тебе под силу его убедить.       Он вслушивается в каждое слово и отмалчивается. Просто не в состоянии оставить его одного со всеми внутренними вмиг взорвавшимися вулканами.       — Иди, док, у тебя много работы ночью, — только открывает рот, чтобы возразить, но Соджун апатичным движением убирает свою кисть из его холодных ладоней. — Я позову, если что-то случится.       Он зашторивает окна и в последний раз смотрит на пациента, который самостоятельно укрывается и ложится тяжелой головой на взбитую подушку. Лицо Соджуна ночью становится особенно мученическим, и ему кажется, что тяжелые черты лица, опущенные уголки губ и мертвенный цвет кожи олицетворяют внутреннее состояние Чонгука.       Все, чего сейчас хочется, это прийти домой и лечь спать, но в ординаторской ждут вечные мучения. Как он может думать о каких-то конспектах, когда сейчас на первый план выступило последнее желание, адресованное именно ему, и нужно будет изрядно поломать голову, чтобы это выполнить. Как же все-таки трудно, с этими братьями.

***

The Show Must Go on — Queen

      — Раковые клетки стремительно развиваются. Мы попытаемся преодолеть химиотерапией. Шансы невелики, но они есть, и вы сможете жить полноценной жизнью, однако я настоятельно советую вам оставаться на стационаре в нашей больнице, так мы сможем провести полноценное обследование и наблюдение за вашим состоянием. Ограничьте все активные виды деятельности… — Соджун слышит только одно. На лед теперь дорога закрыта.       У него нет сил даже встать, не говоря уже о спорте. И почему именно ему досталась такая нелегкая? Почему на его месте не Тэхен, всегда впереди идущий, все выигрывающий. Почему в проигрыше всегда остается именно Соджун.       Все, что говорил средних лет врач, детский лепет. О последствиях, о боли, которая с каждым днем будет расти. Ничто не сравниться с разбитыми в пух и прах мечтами, всю сознательную жизнь преследующих его.       Мама заливается слезами, на отце лица нет. Тэхен, скрестив руки перед собой, сидит согнувшись. Вскоре Тэхен уйдет за еще одним золотом. Весь труд и старания в один миг стали пустотой. Соджуну невыносимо понимать, что слава, всеобщая любовь, шум зрителей и благодарственные речи, все это достанется Тэхену.       На его месте должен быть Соджун.       Мама с папой готовы в любой момент заплакать и проводить у его койки дни и ночи, но громче всех радуются за победу старшего сына, поздравляют, гордятся. Он подключен к аппарату и прикован к койке, сжимает кулаки до крови, когда мама сообщает радостную новость, что любимый сын выиграл катание в Китае. Тэхен приносит ему золото прямо в палату, все еще слегка взмыленный из-за недавней победы, вешает ему на шею красивую медаль, с именем «Ким Тэхен» на внутренней стороне.       Соджун терпеть Тэхена не может, не то что порадоваться как следует за победу своего старшего брата. Хён долго держит его за руку и не отпускает. Говорит с ним до самого момента, пока не выгоняют.       Соджун же ожиданий не оправдал. Теперь он не нужен не то, что тренеру, но и родителям. Никчемный младший сын отошел на задний план, на фон всеми обожаемого Тэхена. На самом деле он всегда там был.       Тэхен наведывается к нему каждый день, а он без зазрения совести признается себе, что смотреть в лицо старшего брата не в состоянии.

***

Mystery of Love — Sufjan Stevens

      Он касается своего лба, наизусть следуя по коридору к приватизированному помещению, но у судьбы на него другие планы. Горячий напиток немного попадает на его руку, но будущий ожог его совершенно не волнует. Тэхен, который явно не спал уже вторую ночь подряд, прямо перед ним досадливо поджимает губы.       — У вас на первом этаже просто отвратительный кофе, — мужчина комично кривит губы и ставит стаканчик с пролившимся кофе на скамейку возле ординаторской, пока Чонгук просто не в состоянии оторвать взгляда от испачканной бежевой рубашки, что (не)удачно облепила широко вздымающуюся грудь. В обоняние обоих врезается запах мерзкого, горького кофе, и он куксится.       — Прости, — ему абсолютно некогда думать, насколько ему жаль испорченной одежды, но ему не все равно на возможный ожог от кофе. Он опускает голову и тащит мужчину за руку в ординаторскую. Мало испорченной рубашки, так еще и покалечил человека — не день, а сплошные неудачи.       Заводит хёна в едва освещаемое помещение и, абсолютно наплевав на собственную покрасневшую руку, расстегивает пуговицу за пуговицей. Собственных ладоней уже становится не видно, и он едва ли может сдержать прошедшую вдоль всего тела дрожь.       — Эй, — чужие большие ладони обнимают его запястья и опускают вниз. Светлая рубашка с кофейным пятном расстегнута, но покрасневшая ложбинка плывет перед глазами, и Чонгук сам не понимает, как так получается, но жалобно шмыгает носом. — Цветочек, все хорошо, это просто рубашка.       Он как ребенок поджимает губы и упорно вытирает увлажнившиеся глаза, лишь бы сделать все, чтобы его слабость не увидели. Если бы дело было в рубашке… Сам не понимает, что с ним происходит. Наверное, смотреть на Тэхена, узнав его с совершенно другой стороны, тяжело. Нет, тот все еще выглядит как прежде. Тогда в чем проблема?              Наверное, об этом говорил Хосок, он слишком сильно принимает к сердцу личную боль пациента. Но что бы было, если бы хен опоздал, а тело брата уже увезли в морг? Чонгук оседает на пол, видит, как вслед за ним становятся на колени возле совершенно разбитого доктора.       — Соджун позвал меня. Я на секунду подумал, что он… ну, ты понимаешь. Мне стало так страшно, что ты больше не поговоришь с ним, лишь из-за того, что я мог не успеть вытащить его с того света. Ты бы мне этого не простил, — слова льются и льются потоком, и он уже сам не совсем понимает, что несет внимательно слушающему хену.       — Конечно, простил бы. — Тепло чужого тела окутывает его со всех сторон, и он несдержанно хватается за ткань на спине Тэхена. Голова неприятно начинает гудеть, так еще и чужое плечо все в слезах и соплях. — Ты слышишь меня, Чонгук? Никто бы не смог его спасти. Даже Хосок. Ты не должен из кожи вон лезть, чтобы угодить мне, Соджуну или кому бы то ни было.       Чонгук ничего не отвечает, предпочитает спрятаться от всего мира в объятиях своего маленького принца, и даже не смеет пискнуть, когда мужчина поднимает его и усаживает на диван в углу ординаторской. Прячет в темноте, куда даже фонарные столбы с улицы не достают. Чужая ладонь зарывается в длинные, черные волосы, и он наконец выдыхает, после следующих слов:       — Давай, цветочек, все хорошо. Твой профессионализм не зависит от того, что точно не в твоих силах, — говорят ему на ухо тихо, но уверенно. — Я горжусь тобой, доктор Чон.       Смазанный поцелуй получается соленым, но он уже самостоятельно тянется вслед за чужими губами. Как новый глоток воздуха, и пусть с привкусом отчаяния и безнадеги, что упорно вцепились в его планету. Хен также уперто и раздраженно выпалывал эту планету от бурных сорняков. Чужие, слегка шершавые руки проскальзывают по ткани халата на спине, и пальцы пускают дрожь вдоль позвонков, как только добираются до шеи.       Медленно убирает руки со спины мужчины, и перемещает их на линию идеально выбритой челюсти. Углубляет поцелуй, как жадное существо не может насытиться вкусом чужих губ. Сегодняшний поцелуй абсолютно не похож на тот, в коридоре отделения интенсивной терапии: ласковый, целомудренный. Сейчас он полон влаги, болезненной страсти и отчаянного желания. Врач прерывает нежную ласку и смотрит горящими глазами в такие же напротив и стопорится на чужих, покрасневших губах.       — Соджун рассказал мне о том, почему ты хромаешь, — сбитым шепотом оповещает, как будто несколько слов способны убрать то сияние в глубине зрачков хена, когда он смотрит на него. Касания по спине пускают мурашки вдоль всего тела, и все что осталось Чонгуку, это плотно прижаться к теплому, наполовину обнаженному телу в поисках спокойствия и надежности. И он обязательно искомое находит.       — Что-то изменилось? — заискивающе вопрошает Тэхен, развязывая его небольшой пучок.       — Начал ли ты мне нравиться меньше? — изгибает бровь и правда старается хорошо сыграть искреннюю озадаченность вопросом. — Ни капли.       Не может себе отказать в еще одном поцелуе, когда его насильно придвигают теснее, ближе, чтобы кожа к коже. Упускает и тот момент, когда его руки судорожно нащупывают последнюю пуговицу на испачканной рубашке и стягивают с чужих плеч. Его кусают за губу, и он не остается в долгу, чувствуя приятное покалывание, которое почти сразу проходит. Какие конспекты, когда есть занятие куда интереснее.       А вот напряжение в штанах, к сожалению, никуда не девается. Просто невообразимо, будто подросток с бушующими гормонами, у которого встает от французского поцелуя и тесного контакта. Видимо да, потому что как бы там ни было, он не собирается дрочить себе в больничном туалете. Особенно, когда на пробу, всего лишь ради интереса, проезжается вздыбленной ширинкой о чужую. И убеждается. Не у него одного тут гормоны разбушевались не на шутку, а значит, проблему нужно решать немедленно.       Все, что ему сейчас необходимо, это занять мысли чем-то другим. Например, об оргазме, в котором так сильно нуждается. Но для начала можно подумать о чужом возбуждении, скрытом под слоями одежды.       — Ты закрыл дверь? — с чмоком отрывается от искусанных и зацелованных губ, чтобы прислониться лбом к чужому и разделить одного дыхание на двоих. Вблизи видно все мелкие морщинки, и он не удерживается от того, чтобы разгладить одну из них возле красивых миндалевидной формы глаз.       — Конечно, нет. А что? Хосок прискачет? — весело вопрошает. А когда Чонгук собирается встать с чужих раздвинутых колен, Тэхен оглаживает округлые, аппетитные бедра, скрытые брюками, и усаживает обратно с его тихим ойком. — Куда это ты собрался, цветочек?       Он зависает в быстром поцелуе на своих губах и совершенно пропускает мимо внимания, как резинку его рабочих брюк отодвигают вместе с боксерами. Приходится прикрыть глаза от непривычной неловкости и смущения, когда с него полностью снимают все ненужное снизу и задирают футболку кверху. Как же давно его не раздевали чужие руки.              — Да ты серьезно возбудился, цветочек, — хен не отрывается от него, спрятавшего свое лицо, и проводит разок от головки до основания его аккуратного члена. — Так бы и сказал.       — Заткнись, — сквозь зубы, следом любовно проходится по чужому загривку. Мысль о том, чем они собрались заняться на излюбленном диване его непрямого начальника, еще больше подогревает интерес и вместе с тем чувство неотвратимого стыда.       — Погоди, а презервативы? — Ладонь Тэхена останавливается около своего ремня, и Чонгук укладывает руки на его плечи, сильно сжимая. Он врач и должен заботиться о контрацепции, но отказаться от будущего оргазма лишь из-за презервативов не очень хочется. Тем более, что собственный розоватый член бесстыдно истекает от количества природной смазки и вымазывает их животы.       — Разве в ординаторской онкологов нет презервативов?       — Мы онкологи, а не венерологи. Можешь сгонять к ним, если хочешь, — скуляще и слегка обидчиво замечает он. Черт с ними, презервативами.       — Выпишешь мне потом направление к ним, чтобы исключить все риски, — хмыкает хен, по-доброму ухмыляясь, когда его добродушный и честный доктор цепляется за пряжку его ремня. Чонгуку на миг становится трудно дышать, ибо слишком резко подхватывают под задницу и практически лежа укладывают на себя. Как же это должно быть смущающее выглядит.       Член Тэхена упругий и ровный, идеального размера, он бы без проблем вошел в него целиком, но для этого как минимум нужно принять душ. Он нервно облизывает нижнюю губу, мысли о возможном продолжении с непосредственным проникновением еще больше возбуждают.       Чужая рука идеально обхватывает оба члена, прижимает тесно друг к другу. Он смотрит вниз, и румянец и не собирается покидать его лицо, особенно когда видит, как Тэхен ладонью надрачивает и не отрывает взгляда от его раскрасневшегося лица. Блестящая от пота грудь вздымается, и его живот мелко подрагивает, стоит только почувствовать, как хен пальцем давит на уздечку.       — Какой же ты красивый, цветочек, — шепчет в изгиб его шеи, пуская по телу мурашки от касания губ к чувствительной коже. Хен двигает бедрами вниз и вверх, притирается к чужой эрекции и с каждым разом все резче и сорваннее мажет рукой вдоль всей длины половых органов.       Белесый предэякулят растирает и наслаждается видом растрепанного и предвкушающего оргазм Чонгука.       Но он самостоятельно находит чужие губы и впивается в них смазанным, полным вожделения поцелуем. Ему так нестерпимо хочется кончить, что самостоятельно толкается в тесную ладонь. Мысль, что они занимаются в ординаторской, под носом у других дежурных докторов, приводит в ужас и восторг одновременно. Оргазм махом выгоняет все мысли из головы и погружает в приятную негу, окутывающую его со всех сторон.       Вся его сперма оказывается на большой ладони Тэхена, и он, пребывая в прострации, снова укладывается головой на чужое плечо, и наблюдает, как хен обхватывает этой же испачканной ладонью свой член и с оттяжкой проводит по всему стволу. Чонгук поворачивает голову и долго смотрит на разнеженное красивое лицо во время оргазма. Кажется, будто ничего им сейчас не мешает — вот так заснуть после оргазма, обнаженными и грязными.       И у него в самом деле получается немного вздремнуть, только вот чужая теплая грудь сменяется чем-то мягким, а по телу будто бегают мурашки. Просыпается он уже одетым в боксеры и насухо вытертым. Доктор трет глаза ладонью и одевается в форму.       То, что впереди еще четыре часа дежурства удручает его, но когда в дверях ординаторской тихо появляется Ким Тэхен с горячим шоколадом из гребанного автомата на первом этаже, ничего его не сдерживает от слабой, но счастливой улыбки.       Кто же знал, что счастье кроется в горячем шоколаде, в коротких переглядках, кудрявых волосах и ненавязчивом парфюме, который хен распыляет на ключицы и волосы. Тот о чем-то тихо говорит, но Чонгук все думает о последнем желании Соджуна. Хоть бы это счастье не утратить.

***

The show must go on — Queen

      Тэхен уже ни капли не уверен, что у него есть искреннее желание участвовать в следующем этапе соревнований. У всех на него большие надежды, а у Тэхена предчувствие, что не справится. Не докрутит аксель или зацепится за ногу на каскаде.        Но ведь он должен брату еще одну победу. Соджун бы непременно встал на самый высокий пьедестал, перед этим томительно ожидая своих баллов, и налетел бы на старшего брата, непременно за него гордящегося.       Должен, ведь так? Ради Соджуна, полного детской настырности и стремления к лучшему результату. И пусть их отношения испортились, Соджун стал более резко к нему относиться, он все еще его любимый младший брат.       Удар в спину сбивает его с ног. Не успевает ни сориентироваться, ни тем более встать, когда чужая нога пинком настигает скрученное в комок тело. Тэхен закрывает голову, слушая, как что-то болезненно хрустит. Удар за ударом — и явное удовлетворение его палача. Горячие слезы обжигают его щеки.       Кажется, что тень, висящая над ним, снимет с него коньки и перережет острым лезвием горло. Лучше бы так и было. Боль в ногах такая, что он точно знает, на коньки ему чисто физически не удастся вновь стать. Ему повезет, если его найдут в этом темном закоулке до того, как он потеряет слишком много крови.       — Привет от того, кто должен был победить.       Понимание бьет сильнее, чем бита и чужие пинки.       Его находят валяющимся на полу, где-то в закоулках арены, где он еще двадцать минут назад разминался. Кладут обессиленное тело в карету скорой помощи.       Мама заливается слезами, вслух гадает, за что, и кто так мог поступить с ее сыном. Финал ему сегодня не дано увидеть, тем более получить золото.       — Как же так, сынок? Кто это сделал с тобой?              — Я не видел его лица.       Он ей не скажет, ни за что.

***

      За окном палаты непроглядная ночь. Соревнования уже давно закончились, все разъехались по домам. Интересно, Тэхен опять получил победу? Включать телевизор и слушать новости спорта нет абсолютно никакого желания. Опять аплодисменты и всеобщая любовь адресованные не ему, поэтому пациент так и смотрит на ночной Сеул за окном.       Из дремы его вырывают уведомления с несколькими прикрепленными фотографиями. Дрожащими руками он открывает файлы — на них совершенно разбитый Тэхен. Со старшего брата сняты коньки, вон, они валяются под боком, а на изуродованные стопы смотреть больно. Тэхену было необходимо покинуть спорт, жаль, он не сделал этого сам.       Он своего добился, но почему он не чувствует удовлетворения? Сна сегодня и последующие дни ни в одном глазу. Через месяц умирает отец — он совершенно пропустил между ушей его прогрессирующий рак.        Тэхен больше не приходит, и сожаления за поступки окружили его, вжимая в койку, забирая последние силы. А затем появляется доктор Чон Чонгук — весь такой добросовестный и приветливый, искренне сожалеющий, что как врач бессилен. Сейчас он бы все отдал, чтобы своего старшего любящего брата вновь увидеть. По его вине, они оба оказались отделены от своей самой большой страсти. Его снова тошнит.

***

Apollonia — Nino Rota

      Дни проносятся один за другим, и Чонгук не поспевает за развитием событий. Он каждый день проверяет жизненные показатели Соджуна, лакает горячий шоколад, и у него четкое ощущение того, что он сидит на пороховой бочке, которую в любой момент взорвут. Хосок говорит, что больше трех дней парень не протянет. Прямо говорит об этом и Тэхену.       Обычно пациенты сами чувствуют свой конец, и на самом деле их прогнозы не имеют никакого значения. По-настоящему большой вес имеет то, что хен не отходит от младшего брата ни днем, ни ночью, в преддверии беды приходит поспать в ординаторскую на диван. А Чонгук взял больше ночных смен, лишь бы не оставлять одного. Он прекрасно знает, какого это засыпать в одиночку, зная, что-то должно произойти.       Он ночами подолгу смотрит на спящего беспокойным сном Тэхена и вновь возвращается к работе.       Хен апатичный и почти ничего не ест, и он сомневается, что если тот взглянет в зеркало, увидит на своем лице что-то другое, кроме уныния и тоски. Они оба изнурительно работают в то время, пока Соджун спит. Тэхен за ноутбуком в компании Хосока, разговаривают о погоде, а он тем временем выписывает Ёнсока из сорок седьмой. Его благодарят готовые заплакать от счастья родственники, но все это проходит мимо.       Соджун подолгу смотрит на небо, на то, как солнце садится и отливает оранжевым, или восходит и начинает новый день. Попыток вызвать врача больше не было, лишь просит их зайти ночью, и они ни на долю секунды не задумываются об отказе. Сейчас это имеет действительно большое значение для них обоих.       Соджун сидит на подоконнике глубокой ночью, свесив безвольно ноги. Чонгук тихо закрывает дверь и снимает халат, ведь подозревает, что парень не просто так позвал их. Врач поистине хочет, чтобы Ким Соджун запомнил его как друга, а не того, кто отчаянно заверял, что возможность выздороветь есть.       Младший хлопает по широкому и длинному подоконнику, и он, сидя на койке пациента, наблюдает, как братья садятся ногами друг к другу. Затем Соджун поворачивает голову к окну и прислоняется к нему лбом.       — Смотри, там Сириус, — тыкает пальцем в холодное стекло, но хен смотрит только на младшего брата. Брови хмурит, но обращает взор в ночное небо, под которым расстилается Сеул.       — Самая яркая звезда.       — Когда-то я также смотрел на звезды и мечтал затмить тебя, хён, — мечтательно произносит младший, задрав голову к бескрайнему небу. — А сейчас ты со мной. Наконец-то ты со мной, — братья сидят, скрепив руки. Трудно сказать, что они чувствуют. Тоску или ностальгию по былому?       Чонгук поджимает ноги к себе и пристально следит за своим пациентом, который спустя еще немного времени вновь открывает рот.       — Помнишь, как я встал в первый раз на коньки?       — Как такое забыть, — Тэхен тянет уголок губ вверх. Его голос усталый, наполненный вселенской печалью. Внутренности Чонгука скручиваются в единый комок. Из Соджуна вырывается смешок, и он заостряет внимание на его сбитом дыхании. Такое происходит уже не впервые, когда замечает, как с каждой минутой телу становится хуже. — Ты разбил себе нос о бортик и поехал дальше.       Братья сидят в тишине и смотрят на звездное небо, лишь только изредка переговариваясь. Как же трудно дается неизбежное. Он поджимает губы и смотрит на них. На того, кого должен был вылечить, и того, кого не должен был полюбить.       — Док, ты помнишь про последнее желание? — Врач кивает, и Соджун благодарно прикрывает глаза. Пусть хен думает, что это и есть последнее желание. Посидеть в тишине, под звездным небом.       — Знаешь, это сложно, — вновь возвращает внимание старшему брату, — понимать, что я никогда не увижу тебя в старости. И я честно не хочу умирать, — его голос на последнем слоге ломается и становится тише с каждым словом. — Хён, док, я очень хочу жить. Но я рад, что ты здесь сейчас со мной. Если бы не доктор Чон, этого бы никогда не случилось, и я бы так и умер в одиночестве. Наверное, ужасный человек заслуживает это.       Короткая пауза снова наступает.       — Док, могу я попросить тебя? — Все, что угодно. — Второй ящик, сзади тебя.       Чонгук не медлит, нарушает тишину скрежетом механизма тумбочки и замечает нечто поблескивающее и отливающее золотистыми бликами. Он смотрит на младшего из братьев и, дождавшись кивка, вытаскивает драгоценный кусок металла с единицей посередине.       Соджун долго греет ее в руках и протягивает хену.       — Узнаешь, хён? — слабая улыбка появляется на измученном лице. — Это Китай.       То самое золото, которое Тэхен однажды принес медленно умирающему брату. Тогда, они все еще верили, что все может быть хорошо. Хен протягивает руку, и медаль на белой ленте ложится в большую ладонь. Он совсем недолго крутит ее в руках, будто простую побрякушку, не стоящую его внимания.       — Разве ты еще не понял? — Тэхен поднимает глаза на младшего и смотрит как на маленького мальчика, разбившего коленку. — Даже если на ней мое имя... — делает усилие и нагибается к Соджуну только для того, чтобы бережно повесить медаль на шею. — …она всегда останется твоей.       И сжимает ладонь теснее, получая в ответ улыбку.       — Я с тобой. — Тишина оглушительная, неправильная и наполненная грустью. — Ты всегда будешь для меня любимым младшим братом.       — Я так много всего хочу тебе сказать, — прерывисто выдыхает тот, будто слезы накатывают, и остановить их он не в состоянии. — Прости меня, хён, — вырывается из него. И Чонгук невольно вспоминает их недавний разговор один на один. Соджун больше всего на свете хотел увидеть своего хёна и попросить прощения.       Тэхён ничего не отвечает и лишь с неопределимой болью проводит с Соджуном последние полчаса до того момента, пока остекленелые глаза так и не застынут на звездном небе. На звездах, одной из которых так хотел стать. Хен делает титанические усилия и опускает веки брата, и Чонгук прерывисто выдыхает. Ему тяжело и больно, и невообразимо представить, каково Тэхену.       Тот опускает голову, и он не видит его глаз. Зато отчетливо видит, как вдоль щеки течет слеза и капает на штанину. Чувствует себя Чонгук примерно также. Хен долго смотрит на ночное небо, на которое минутами ранее смотрел Соджун. Ему приходится пересилить себя, чтобы перенести тело брата на кровать. Как драгоценную ношу или ребенка, которого, не дай Бог, разбудишь. Кажется, Ким Соджун сейчас откроет глаза и спросит у своего хена, куда это он его несет и долго ли еще до дома.       Соджун выглядит так, будто все еще спит. Спит очень крепким сном, и он решает, что констатирует смерть позже. Сейчас его еле-еле физически держит на ногах, в то время как Тэхен давно осел на пол, упершись коленями о холодную поверхность. Что-то похожее на сердечный приступ, и к горлу подкатывает отвратительный комок.       Хен смотрит на тело сверху вниз, а ему только и остается, что сесть рядом и проявить такую поддержку, которую умеет. Прислоняется головой к чужому плечу и решает, что оставит братьев одних немного позже.       Тэхен, казалось, даже не дышит, сердце перестало качать кровь, лишь остается содрогаться в тихой истерике.

***

Promise — Jimin

      Чонгук мотыляет ручкой из стороны в сторону вместо того, чтобы заняться делом, тупо пялится на пустой лист перед собой. Тэхён больше не приходит, не приносит каждый раз горячее угощение, и он волей-неволей задумывается, нужно ли ему это несчастное письмо.              Так или иначе, такие у них правила. После смерти близкого врач должен написать пережившему потерю человеку письмо со словами поддержки. Такова политика, они заботятся о памяти об умершем и о том, кем он был при жизни. Только слова не находятся, а если и удается ухватиться за какую-то мысль, она сразу же ускользает.       — Может я отправлю по электронке? — это будет проще. Электронное письмо можно удалить до того, как получатель прочтет его. Да и в отличии от бумаги, можно с легкостью стереть сообщение и переписать. То, что напишется на листке, будет иметь куда большее значение, по крайней мере, для Чонгука. Он никогда не писал и не получал письма. Этим ответственным делом всегда занимался Хосок.       — Нет, — отзывается. Он лишь поджимает губы и вздыхает от собственного бессилия. Почему врачи просто не могут вытащить человека с того света…        По всей видимости, Хосоку в один момент надоедает наблюдать за тем, как он ломает голову уже битый час:       — Что бы ты ни написал будет лучше, чем ничего. Ты дашь ему понять, что ты помнишь о нем и о Соджуне, и что тебе не все равно.       — А если ему этого не нужно?              — Значит, не нужно. Мне все равно, что ты ему напишешь, признание в любви или слова сочувствия, главное, напиши, а не пялься в этот долбанный листок, — хен прокручивается на кресле и оставляет Чонгука самого прийти к выводам.       Он вспоминает последнее желание Соджуна и наконец чиркает первое слово.        Спустя двадцать минут все выглядит неплохо, но тратить время на раздумья или тем более переписывать совершенно не хочется. Именно поэтому перед последним автобусом до дома он оказывается перед почтовым ящиком с номером квартиры Тэхена.       Нервно перебирает конверт в руках. Не знает, согласится ли, и дойдет ли до него заветное письмо, но, по крайней мере, совесть будет чиста. Жаль, что Чонгук так и останется ждать ответа. Он просовывает конверт так быстро, чтобы не успеть передумать и унести несчастный листок вместе с собой домой, и еще немного смотрит в скважину. Дело сделано, и он, замотав шарф потуже, уходит из небольшого сквера, у которого припаркована белая Киа.       Совсем скоро наступит весна, колючий мороз пропадет, и у них останется не так много времени, чтобы исполнить последнее желание Соджуна.       «Привет, Тэхен!       Надеюсь, я кинул письмо в правильный ящик, будет неловко, если письмо прочтет твой сосед или соседка…       Знаешь, я вчера поскользнулся на льду, пока шел на работу, пришлось будить Юнги. Он на меня наорал: (Ничего серьезного, но теперь у меня снова болит копчик. Мне всегда было интересно, ты когда-нибудь отбивал себе что-либо на гололёде? Когда-то я думал, что фигуристы никогда не падают, кроме, конечно, катка.       Эм… обычно в таких письмах Хосок-хён пишет что-то вроде «жизнь продолжается, не падайте духом» и все в таком роде. Я никогда не понимал, зачем он это делает, нелепые пожелания еще больше разбередят старые раны. Сегодня же дошло, он так же, как и я, не знает, что написать, но хену не все равно на них — людей, которые могут остаться незамеченными, но чья жизнь имеет значение.       Умершие люди как звезды. Ты можешь не замечать ее, но помнишь, что она точно там есть. Светит ярче всех и когда-нибудь превратится в сверхновую. Она всегда будет светить для тебя.       Сегодня после работы, пока шел к тебе, я проходил мимо катка, на котором мы впервые встретились. Там были дети, лет десяти, они постоянно падали и плакали. Утерянное поколение. Правда я тоже падаю и ною. Чувствую себя неловко, когда пишу это тебе. Не злись на меня, пожалуйста.       Я хотел спросить, может, ты захочешь пойти со мной на каток завтра вечером?»

***

Stammi Vicino, non te ne andare

             Соджуна похоронили три недели назад со всеми почестями. Уговаривать Хосока отпустить его даже не пришлось. Вместо этого хен отдает букет астр и хризантем парным числом цветов и передает слова соболезнования.       — Если бы не работа, я бы и сам поехал.       А Чонгук даже не был уверен, готов ли увидеть Тэхена в полностью черной одежде и с ярко выделяющимися красными глазами. Он сгибается, и приходится постараться, чтобы унять дрожь в руках и положить букеты от себя и Хосока к свежей могиле.       Прошло немного времени, и кладбище начало пустеть, лишь Тэхен присел на скамью напротив и похлопал рядом с собой, чтобы Чонгук, стоящий позади, присел рядом. Они молчат, слова здесь явно будут лишними. Его сердце будто вырвали, прожевали и запихнули обратно.       Невероятного объема тоска и непонимания.       Еще ни о каком письме не было и речи.       Сейчас же на улице вечер, заведующий катка зажигает огоньки фонариков над льдом, а он сидит на узкой скамейке. Смотрит на то, как дети резвятся и ойкают, стоит только им поскользнуться. В точности как писал Тэхену, эти дети — утерянное поколение, он с интересом наблюдает за ними.              Ноги добровольно оказались в коньках, а сам он сидит, укутавшись в теплый пуховик, и натягивает шапку по самые уши, шмыгая носом.       Не знает, принял ли хен его предложение, но питает надежду. Он не оглядывается в поиске знакомой фигуры в черном, а просто ждет, опершись на локоть. Легкий мороз щипает щеки и нос, и он уже подумывает о том, чтобы пойти и взять себе горячий шоколад в автомате.       Не успевает даже развернуться, как рядом на скамейке появляется одноразовый стаканчик с чем-то похожим на желаемое. Как по заказу. Тэхен почти в той же одежде, что и в первую их встречу, только есть одно различие. За спиной он держит связанные вместе коньки.       — Следи за своим носом, цветочек, — натягивает усмешку на дивной формы губы и ласково щелкает его по носу. Врач точно как ребенок трет и без чужих стараний красный нос. Хен нагибается и заученным движением шнурует черные коньки с флагом Южной Кореи на каблуке, а Чонгук не может налюбоваться им.       — Тебе не волнительно? — он округляет глаза и наблюдает за маленьким принцем, у которого даже минуты не ушло, чтобы зашнуровать это исчадие ада.       — Это ведь последнее желание Соджуна, так? — Он кивает и переводит глаза на собственные коньки.       — Если что, держи меня, хорошо? — опасливо поглядывая на ровный и наверняка очень скользкий лед из-за бортика. Ему не очень хочется, чтобы Юнги вновь орал на него.       — Посмотрим, кто кого будет держать, — хмыкает хен, с улыбкой глядя, как он пытается справиться с длинными шнурками. Еще немного, и цветок психанет и завяжет шнурки как на обычных кроссовках. Фигурист прыскает и сажает его обратно на скамью.       Тэхен самостоятельно завязывает ему шнурки и целует покрасневшего то ли от мороза, то ли от стыда Чонгука в лоб. Он слушает как цокают пластиковые чехлы на лезвиях коньков хена и берет того за руку. Считает это необходимостью, нужной им обоим. Тэхен застывает, и ему ничего не остается, кроме как обогнуть его и настроиться на позитив.       — Ладно, я тебя подстрахую, — он храбро делает шаг по льду и поскальзывается из-за непривычной скользкой поверхности. Чонгук неуклюже разворачивается к хену и демонстрирует «как надо»: вращается и сам с себя удивляется, что риск упасть ему сейчас не страшен. — Видишь? У меня получилось. Теперь ты.       Он вглядывается в любые изменения в выражении лица напротив и затаивает дыхание, когда тот без единой заминки становится на лед. Как делал это тысячу раз за свою жизнь.       Чонгук берет в ладони чужие и отъезжает, зная, что заведомо упадет, если будет ехать задом, но главное, это с каждой секундой становящиеся увереннее движения хена. На лице сама собой появляется улыбка.       Тэхен подъезжает ближе и меняет их местами, на всякий случай придерживая его за поясницу. В красивых глазах разрослась целая вселенная, сосредоточенная на одном Чонгуке и стремлении, не дать ему упасть. Быстро приноровился.       — Ну как? — останавливается у противоположного бортика и упирается руками в бока. — Труднее, чем в твой первый раз?       — Точно не труднее, чем первый раз Соджуна, — хен весело скалится, и он подхватывает его настроение.       Лед быстро пустеет, но ни Чонгук, ни Тэхен не собираются уходить, не обращают совершенно никакого внимания на окружающий мир. Им уж точно плевать на мокрый снег, который очень быстро собирается у них в волосах.       — Давай, хен, поцелуй меня. Могу поклясться, это будет твой первый раз! — а тот не сопротивляется и не перечит, лишь затыкает словесную, счастливую взбучку поцелуем — таким же, как в первый раз: нежным и ласковым, до жути приятным. Особенно, когда рука сзади страхует и ни за что не свете не дает ему упасть.       Тэхен спустя годы попытался еще раз, и сквозь поцелуй, после которого обязательно потрескаются губы, он думает, что хуже уж точно не стало. А маленький принц отныне и надолго вместо того, чтобы смотреть на закаты, будет смотреть лишь на Чонгука.