Искусство любить

How much sorrow can I take?

Blackbird on my shoulder

Hold your hands upon my head

Till I breathe my last breath.

      Чимин осторожно ступает по кривой дорожке из булыжника, ведущей к главному крыльцу до боли знакомой усадьбы. Каждый шаг дается столь же тяжело, как и попытки не думать о хозяине. В звенящей тишине будто снова оживают картинки последней встречи: громкой, словно выстрел, и быстрой как пуля. Пак каждый раз обещает себе не возвращаться сюда, не стучаться в двери к самому Дьяволу, так и прося себя распять прямо здесь, в центре мертвого сада, рядом с безжизненными цветами. Он на подкорке вбивает, что делает это исключительно для Юнги, лишь потому что тот просит (Чимин обязан ему слишком многим, чтобы отказаться), но в груди в такие моменты, кажется, начинает колыхаться мертвое сердце. Оно, изувеченное своим любимым, рвётся к нему каждый раз с новыми силами. Даже сейчас Пак ощущает это мнимое биение внутри грудной клетки. Пока поднимается по ступеням, не чувствует окрылённости, о которой с такой красочностью любят писать сестры Бронте в своих книгах — Чимина пригвождает к земле, да с такой силой, что он ещё несколько минут стоит напротив двери, не в силах потянуть за ручку. На его плечо неожиданно усаживается черный дрозд. Он несколько раз щелкает своим желтоватым клювом и крутит головой в поисках наживы, в конечном итоге начиная разглядывать повернувшегося к нему Белого. — Видимо я одних Дьяволов притягиваю, — Пак молчаливо оглядывает птицу пару секунд, а потом дергает плечом, сгоняя его, и поворачивается к двери. — Нечем меня больше искушать. Я итак пал максимально низко. Всю свою гордость Белый оставляет за порогом этого особняка. Переступая его, он вновь становится пустым сосудом, который предстоит наполнить в течение продолжительного времени. Чимин уверен, он наполнит. Всегда наполняет. А затем выпивает до дна и с треском бьет стекло. Что он заставляет делать дальше — смысла продолжать нету. Закрывая за собой дверь, Пак оглядывает главный зал, сразу натыкаясь глазами на перевернутые тумбы и кучи битого стекла. Чимин осторожно переступает через снесенный торшер и за секунду оказывается у перил второго этажа, смотря снизу на весь бардак. В этот раз уборка займет чуть больше времени, чем обычно. Ступая по длинному коридору, Пак смотрит на дверь в самом конце, с глубокими царапинами в дереве. Следует по засохшим кровавым следам, намеренно тянет время, понимая, что идет к зверю в клетку. Знает, что тот голоден, но также понимает, что ранен. И Чимин почему-то выбирает спасти его ценой собственной жизни. Он чуть толкает дверь и та с тихим скрипом являет миру роскошную спальню: посередине огромная кровать с балдахином, а в ней, запутавшись в простынях, как ни в чем не бывало лежит Чон, в очередной раз проходясь ножом вдоль кожи на запястьях. Кровь, густая и темная как смола, тонкими струйками бежит по рукам, пачкая не только простыни, но и белоснежные рукава рубашки. Чон выглядит жалко. — Гук. — Как тебе перестановка? Чимин опирается о дверной косяк, обеспокоенным взглядом бегая по Чону. Тот давит наигранную улыбку и смотрит за тем, как одна за другой раны на запястьях затягиваются, не оставляя после себя даже намека на шрамы. Пак пару секунд межуется, не решаясь подойти ближе, но потом, поборов себя, уже свободно садится на край постели. Чон же, напротив, приподнимается на локте, отбрасывая нож со звоном куда-то на пол, потеряв к нему интерес. Теперь его взгляд прикован к Чимину, каждую деталь которого он впитывает как губка. — Чим, ангел… — с придыханием шепчет Чон, грубыми пальцами касаясь тыльной стороны ладони Пака. Он ведет подушечками вдоль и касается костяшек, изучая словно впервые. В конечном счете его глаза находят чужие, а ладонь ложится на щеку. — Ты мой человек. — Я не человек, Гук, но твой. — Чимин перехватывает его ладонь, беря в свою и мягко гладит подушечкой большого внутреннюю сторону ладони. Мертвые бабочки расправляют свои крылья, готовясь взлететь. — Ты не монстр. — Верно. Я хуже. Чонгук падает головой обратно на подушки и устремляет пустой взгляд в потолок. В звенящей тишине слышится лишь размеренное тиканье часов на стене. Через секунду те с треском разбиваются об пол, сбитые подушкой, что Чон кинул. Пак еле слышно вздыхает и всё же зарывается пальцами в волосы Чона, мягко массируя кожу головы. Чонгук не показывает и не просит, но Чимин чувствует, как он нуждается в ещё большей ласки, в словах, которые Паку скорее поперек горла встанут, чем он когда-либо произнесет подобное вновь. Чонгук не заслужил ничего из этого, он как никто другой прав в том, что гораздо хуже монстра, он страшнее даже самого Сатаны. Но мертвое чиминовское сердце почему-то любит его, помнит первую встречу на балу. Может тогда в его жизни всё пошло не так? — Знаешь, ты не чужой мне. Ты для меня был создан, чтоб любить. «А как же быть любимым в ответ?» — Чимин молча проглатывает свой вопрос, уже заранее зная на него ответ, и ложится рядом, обнимая Чона. Тот устраивается под боком. Пак пропускает его волосы меж своих пальцев, глазами вперившись в нетронутый комод напротив. Во рту мерещится привкус стали, а перед глазами стоит живая картинка. Комод сияет, Энн вычистила его добела, однако воспоминания будут жить в нем вечно. Об него первый раз Чонгук разбил Белому голову, потом бросил на постель и шептал как из преисподней, что Паку никогда от него не уйти. Разве можно поверить в то, что этот парень, насквозь пропитанный кровью, мог когда-то с кем-то так жестоко поступить? Кому расскажешь — не поверят. Да и разве есть в этом смысл? Жалость Чимину не нужна, сочувствие тоже. Он переживет это сам, впереди целая вечность, которой его однажды проклял наградил родной человек. — Только для тебя, Чон, — его сжимают чуть крепче. Чимин молчаливо поглаживает затылок Чонгука, ласковым зверем жмущегося к нему. В спальне стоит гробовая тишина. Белый лишь периодически наблюдает за кружащими белыми хлопьями за окном и прижимает Чона ближе к себе. Ему невыносимо видеть Гука таким, но именно такой он больше походит на настоящего, на того, кто в действительности любил бы его без боли и вечного абьюза. Чимин раз за разом терпит это всё, он тянет руки к Чону в надежде вытащить его, вывести из темноты, но получает лишь очередные насмешки и грубость. А сейчас Чонгук как никто другой походит на живого, на настоящего. — Я люблю тебя, Гук. Слова остаются без ответа. Чимин и не думал получить что-то от Чона, кроме молчания. Чонгук, прикрыв глаза, уже был где-то не здесь. Пак последний раз провел по смольным волосам и тоже прикрыл глаза. Чем скорее он забудет этот интерьер, тем для него же будет лучше. Природа за окном тоже погружается во мрак.

***

      Утро начинается не с теплых объятий и нежных слов — на первом этаже разносится жуткий треск, создающий по всему дому вибрации. Чимин переворачивается на другой бок, устало вздыхая. У Чонгука вновь обострение. Он крушит все вокруг, не прекращая попыток убить себя. Если бы умереть было так просто… Вечная жизнь и застилающая глаза чернота — проклятье самого Дьявола. Белый ещё несколько секунд слушает шум с первого этажа, а затем в мгновение ока оказывается у лестницы, смотря на разгром со второго этажа. Слышит, как гремит в гостиной, до ушей доходит размеренный треск камина. Чимин быстро складывает два и два и уже стоит на пороге гостиной: Чонгук предпринимает отчаянные попытки сжечь самого себя, в очередной раз поднося руку к огню. Он чуть ли не лезет в играющее пламя всем своим телом. Пак подходит к нему. Коснуться не решается. — Чон, — звучит мягко, с еле прикрытой нежностью в голосе. Чонгук смотрит на ладонь в ожогах и чуть ли не рычит, когда видит, что те постепенно исчезают. — Я чудовище, — раздирая кожу в местах болячек, подытоживает он. Чимин делает к нему неспешный шаг. — Я злой человек. Словно из ниоткуда Чонгук достаёт серебряный кинжал. Заносит для удара, однако воткнуть не успевает. Чимин хватает его за кисть, пока острие упирается в чонову грудь. Мягко, словно объясняет ребенку, отводит чужую руку с кинжалом в сторону. — Я твой человек, — Чимин смотрит в глаза напротив. Чон не смотрит в ответ, его взгляд все ещё прикован к кинжалу, который он крепко держит в руке. Чимин скользит пальцами по ладони Чонгука. — Смотри на меня. Чонгук медленно переводит взгляд с ладони, крепко держащей рукоять, на Чимина. Они встречаются взглядами, пальцы медленно разжимаются и кинжал выскальзывает прямо в ладонь Белому. Тот откладывает его подальше в сторону и неуверенно, боясь получить негативную реакцию, касается щеки Чона. Однако всё выходит с точностью да наоборот, потому что Чонгук тянется к нему первым. Он затягивает Пака в поцелуй, укладывая свои ладони на его талию, притягивает ближе к себе. Они перемещаются к подоконнику — единственному нетронутому месту в гостиной. Чон кусает чужие губы чуть ли не до крови, употребляет свой самый сладкий наркотик внутрь, пока руки по-хозяйски гуляют по телу и в конечном итоге цепляются за рубашку, выправляя ее из штанов. Чимин сжимает его плечи и чуть давит на них, чтобы Чон отстранился и дал хоть вдохнуть. Тот нехотя, но всё же выполняет прихоть. Чимин переводит дыхание, оборачиваясь назад, на сад за окном. На мертвые цветы с неба, кружась в последнем танце, падали одинокие снежинки. Ощущая на своей шее морозное дыхание и первый кровавый укус, Пак неожиданно поймал себя на мысли, что он и эти снежинки чем-то похожи. Только он танцует со своим личным Дьяволом и собственный исход ему уже давно известен. Это последняя зима.

***

      На улице метет практически как в середине декабря. Голова пуста, так же как и стакан с ранее налитым туда спиртным. Чимин стоит на балконе, практически нагой, и слушает лишь стенания ветра да крики дрозда, усевшегося на черепице. Сейчас глубокая ночь, где-то вдали дают свет огни города, где-то там сейчас, наверное, кто-то любуется первым снегом с любимым человеком, у кого-то расцветает камелия, а кто-то провожает покойника в последний путь. У Чимина же возникает ощущение, что с ним происходит все одновременно. Он уже знает, что будет дальше — может быть, не завтра, но совсем скоро. Сейчас Чонгук рядом, ему нужны тепло и забота, нужна любовь Чимина, но это всё также быстро иссякнет, как и появилось. И для чего же тогда Белый каждый раз приходит вновь и вновь? Неужто сердцу не прикажешь? Но оно, как ни странно, уже больше столетия мертво. Так в чем же причина? В привязанности? Чимин никогда и никому не позволял обращаться с собой так низко, как позволяет это Чону. Больная любовь? А больная ли она у Чимина? Легкий ветерок приносит с собой хозяина дома. — Пошли в постель. Чимин оборачивается. Чонгук стоит перед ним совершенно ничем не прикрытый и речь даже не про физическую наготу; Чимин смотрит на него и видит больше, чем кто-либо другой: все его клетки, сосуды, ткани. Его до безумия красивые нейронные сети — они похожи на невообразимо огромную, потрясающе яркую вселенную. Он видит себя, проросшего внутрь и поселившегося в черепной коробке; его мать, отца, братьев — все самое родное для него там: спрятано глубоко, чтобы никто больше не смог добраться. видит его страхи, обиды, крики во время срывов; каждую натянутую эмоцию, каждый ранящий вздох — все до последней просьбы, молитвы; всю его жизнь детально: и счастливые мгновения, и калечащие. а он… — Пойдем, — Чонгук зазывает, протягивая ладонь. Чимин не думая вкладывает туда свою. Через секунду их обоих окутывает тепло спальни. Чонгук жмётся к нему ближе, лениво целуя в плечо и лаская ладонью вдоль живота. …не видит в Чимине ничего.

***

— Уже проснулся, Чим? Чимин только спускается с последней ступени лестницы, заправляя рубашку в брюки, и в то же мгновение его будто окатывает ледяной водой, а по телу ползут несуществующие мурашки. Он знает этот тон. Прежний Чон вернулся. Пак проходит немного вперёд, вслушиваясь в звуки вокруг. Через секунду Чимин улавливает шорох за спиной и резко оборачивается. Он встречается лицом к лицу с самим Дьяволом. На чужом лице больше нет и намёка на нежность, а во взгляде лишь холод. Пак знал, что так будет, он предчувствовал, сполна старался насладиться теми последними мгновениями в компании настоящего Чона, дарил ему максимум заботы и тепла, надеясь… а на что надеясь? На то, что Чонгук вдруг изменится ради него, поменяет все свои установки ради одного Чимина? Он ради брата не может измениться, что говорить о Чимине… Это бездна, глубокая и бездонная, оттуда не выбраться, если упал. А Пак уже углубился туда настолько, что никакого шанс на спасение нету. Белый бегает глазами по лицу Чона, упорно избегая контакта глаз, и мысленно уже понимает, что грядет. — Мне кажется или на твоем лице удивление? — Чонгук наигранно удивленно вскидывает брови и берет Чимина за подбородок, вынуждая посмотреть в глаза. Чон большим пальцем другой руки поглаживает скулу. — Что это, ангел? Неужели в твоих глазах любовь? — Чон… — зовёт его негромко, чтобы случайно голос не дрогнул. Его внутри словно на живую режут, в груди жжёт неистово. Единичный раз Чимин позволил себе слезы перед Гуком. Того это лишь разозлило. Больше Белый не плакал никогда. — Ты, наверное, забыл, что я чудовище. Чонгук режет без ножа или, вернее сказать, бьет без ножа, прямо под дых. Там, где должно стучать сердце, что-то с треском разбивается. Снова. Чон не медлит, хватает за шею, ловя дыхание Пака и еле соприкасаясь кончиками носа. — Ну же, Чим, скажи, что любишь меня. Я ведь нравлюсь тебе такой, ты сам говорил, — звериный оскал. Чон со всей силы швыряет Чимина в сторону входной двери. Тот вылетает на улицу, прокатываясь по выпавшему за ночь снегу и спиной ударяется об фонтан, стоящий в центре усадьбы. Чонгук вышвырнул его через задний вход, как вышвыривают ненужных котят из дома. Чимин встряхивает головой и тут же поднимает её. Чон уже стоит перед ним. Снежинки ложатся на его смольные волосы как россыпь звёзд в небе, только Чон не небо, он — чёрная дыра, и прямо сейчас собирается поглотить Чимина. — Ну и чего ты уселся? — Чонгук наклоняет голову вбок, смотря на Пака. Тот даже не предпринимает попыток встать. Он уже давно свыкся с этой традицией — получать за любовь все новые и новые раны. Проблема в том, что физические заживают очень быстро, а душевные не лечатся. — Кстати, кто тот парень из кабаре, с которым ты мило болтал? Неужели ты предаешь свою любовь, ангел? Где любовь, которой ты меня любишь? Покажи! Чонгук хватает его за волосы и бьет об угол фонтана несколько раз. Белый снег приобретает оттенок бордо. Чон безжалостно бьет коленом в живот. Чимин, теряя ориентацию, валится на край фонтана, упираясь в него ладонями в попытках удержаться. Он харкается кровью, чувствуя жжение по всему лицу. Будь Пак человеком, умер бы уже после момента как его вышвырнули из дома. Чону мало этих мучений. Он хватает Чимина за грудки, заставляя подняться и теперь они смотрят друг другу в глаза. — Я злой человек, — Чон скалится, смотря со всей возможной ненавистью во взгляде на окровавленное лицо Пака. Белый в этот раз не отводит взгляда, он упорно вглядывается в темные бездны, с тоской осознавая, что кроме пустоты там ничего больше нету. «Я твой человек. Твой, твой, твой, твой…» — в голове словно на повторе звучит одна и та же фраза. Чимин цепляется перепачканными в собственной крови пальцами за пиджак Чона, хочет столько сказать, но знает, что не сможет. Почему? Понимает, что бесполезно. Чонгуку никогда не было до него дела, он не считал его своим и не держал. Может быть, самое время уйти? Может, Чимину хватит той боли, что он уже успел пережить в этих отношениях с Чоном? По округе эхом разносится выстрел, а вслед за ним встревоженный крик дрозда. Чон отвлекается лишь на секунду, но Паку хватает этого, чтобы сбежать. Чонгук ощущает лишь сохранившееся мнимое тепло в своих ладонях и сжимает их в кулаки, усмехаясь. — Раненая лань… прибежит ведь. Чон смотрит на горизонт, в сторону леса. Охотник закидывает ружье на плечо и тащит подстреленную тушу лани в дом, протягивая кровавый след на снегу. горьки нотки в голосе, грубы, наглый намёк принц превратился в чудовище. сказка, но наоборот.