зимняя горячка

Все сложнее скрывать

Эту небезупречную колыбельную.

Разговариваю во сне,

Небеса рушатся,

Они все ближе и ближе,

И дышать все труднее.

Твоя власть удерживает мое сердце в оковах,

Я так долго ждала, когда они разобьются.

Что-то в воздухе заставило меня

Почувствовать, что ты снова рядом,

Я тосковала по тьме,

И теперь ты вновь рядом.

Наблюдая, как стрелка часов замирает над нами,

Я сходила с ума в этих

Сладостных снах об одиночестве,

Я сходила с ума в этих сладостных грезах.

***

      В какой-то момент просыпаться со слезами на глазах стало привычным, практически незаметным явлением.        Как и глухая боль в сердце, мешающая дышать полной грудью; иногда Лэйн казалось, что ее грудь — сплошной ноющий синяк.        Но дышать она могла. Ходить, разговаривать, смотреть на мир ясными глазами, даже улыбается, наплевав на дребезжащую от натуги кожу, тоже умела.        Лэйн делала все, но — не жила.        Жила она только оказавшись в изнанке реальности — собственных мыслях, грезах, сновидениях, ютящихся между обкусанных, покрытых градинами крови губ и дрожью теней от ресниц на впалых щеках.        Там, где она могла увидеть его — покоренного ею, поцелованного ею, убитого тоже ею.        Увидеть улыбку, взмах упавших на лоб пшеничных прядей, безмятежное спокойствие в ясных, как небо, глазах.        Почувствовать тепло, — ненавязчивое, едва ощутимое, но бесконечно желанное; тепло, которое грело бы не только кожу — душу тоже.        Тепло, которое в холодном Роткове найти было невозможно. Да и во всем оставшемся мире, кажется, тоже не было места, которое могло бы сделать ее счастливой.        Днями Лэйн загружала себя так, как никогда — отвлекалась от тоскливых мыслей и порожденной ими боли, уставала, чтобы сон смог овладеть ей быстрее обычного. А по ночам, проваливаясь в зыбучие пески сновидений, захлебывалась в любви, отпечатки которой обнаруживались утром на ее щеках двумя полосками горячих слез…

от которых через минуту не оставалось и следа. 

a///a

Мои мысли были так мрачны,

Нет ни малейшей возможности убежать

И негде обрести покой.

Пора разорвать эти отношения

И проследить, как исчезают наши тени,

Пусть тьма все затопит.

***

      Поленья в камине жизнерадостно потрескивали, рассыпая вокруг снопы веселых искр. Лэйн смотрела в огонь, сощурившись, и думала о тепле, опаляющем ее не скрытое тканью сорочки бедро.         Жар огня ее совсем не согревал.        Борис — призрак, видение, иллюзия, обычное сновидение, — был теплым, он казался живым, настоящим, родным — это было нечестно. В такие редкие мгновения чудилось, что произошедшее в день его смерти было выдумкой, кошмаром одной ночи; сладкая реальность сейчас представала перед глазами: зажженный камин, запах дыма и ягодного чая, слегка колючая щека Бориса, прижимающаяся к ее обнаженной ноге…       — Твои руки очень холодные, Лэйн.        Сон, — загорчило на языке, заставив слегка поморщиться. — Всего лишь сон.        Всего лишь?..       — Они всегда холодные, — она коротко пожала плечами, глядя, как ее пальцы медленно переплелись с пальцами Бориса. Лэйн боялась собственных мыслей и хотела, чтобы он отогнал их прочь. — Я ведь не успела рассказать тебе… У меня анемия. Поэтому холодные.       — Я думал, это из-за Роткова, — руки Бориса были теплыми, шершавыми, большими — надежными. Чувствовались твердые мозоли от ружья, выпуклость небольшого шрама на костяшке, особенная сухость на стыке большого пальца с указательным. — Это проклятое место может убить любого. Там бывало холодно даже мне.        Лэйн надломила губы в печальной улыбке.        — Ты не заслужил того, что с тобой случилось.        — Ты уже говорила, — укорил Борис, и, приподняв к ней лицо, отзеркалил улыбку. — И уже знаешь мой ответ.        В груди предательски защемило. Не в силах терпеть боль, вгрызшуюся в сердце, Лэйн свободной рукой растормошила светлые пряди солнечных волос — мягкие, ласковые, любовно обвивающие пальцы. Будто бы сотканные из игривых лучей дневного светила.        Обреченные тонуть во тьме неизведанных мучений.        — Не заслужил, — в отчаянном исступлении прошептала Лэйн.        Прикрыла глаза, когда Борис, высвободив руку, поднялся с пола и навис над ней полупрозрачной тенью. На его спокойном, практически безмятежном лице читалась легкая усталость.        Лэйн мысленно укорила себя; не хотелось, чтобы редкие сны с ним превращались в бесконечный поток жалоб и сожалений.        Она прикусила губу, чтобы сдержать сбивчивые слова извинений — он в них уже давно не нуждался.        — Дай руку, — попросил Борис. — Лэйн.        То, как он произносил ее имя, не произносил никто. На выходе, практически не проговаривая  окончание, невесомо, призрачно — только от этой глупой мелочи ей становилось сладко, горько-сладко.        — Зачем? — спросила, но все равно протянула руку.        Она легла в его ладонь правильно, так мягко, словно они когда-то были спаяны друг для друга.        — Поменяемся, — Борис недоуменно приподнял брови. — Что-то не так?        — Нет, — Лэйн покачала головой, вставая перед ним на ковер — ступни бесшумно провалились в мягкий ворс, — и улыбнулась. — Все в порядке.        Она знала, что улыбка получилась тусклой, подпаленной по краям тоской, и ненавидела себя за это.        — Ты редко улыбаешься, Лэйн, — он опустился на диван и потянул ее на себя. — А когда улыбаешься, то всегда по-разному.        Лэйн поддалась, усаживаясь прямо на него. Бедрами сжала бедра, пальцами заскользила по шее, стараясь не теряться в мускусном запахе и теплом взгляде.       Получалось плохо — сердце уже судорожно билось где-то в недрах желудка.        — Правда? — пробубнила она, уткнувшись носом в плечо Бориса.        — Правда, — он усмехнулся. — Кажется, что у тебя тысяча самых разных улыбок.        — А мне кажется, что эта фраза хорошо применима к тебе.       Борис промолчал.        Тишина, нарушаемая лишь треском дров в языках пламени, легла на грудь тяжестью каменной плиты; Лэйн хотелось избавиться от этого гнетущего ощущения, но слов внутри было слишком много, чтобы попытаться связать их.        Минуты, шурша, утекали прочь.        За скрипящей рамой окна выла вьюга, крутя снежные вихри, бушуя, билась в стены дома, будто бы желая достать до них, сковать их тела ледяным проклятием. Лэйн невольно сжала пальцами широкие плечи, скрытые под тканью бордовой рубашки, прижалась сильнее, так, что почувствовала грудью биение чужого сердца.        У него было сердце. Оно билось, пульсировало, оно было живым.        Живым — в ее сновидениях Борис был жив. Это звучало как причина остаться в них навсегда, чтобы не возвращаться в мир, где им не дали даже шанса.        — Совсем давно я однажды увидел в учебнике английского такую фразу: «схваченный весной», — пальцами Борис начал медленно почесывать ее макушку. — так это как раз про твою улыбку.        — Про мою? — Лэйн нахмурилась, обдумывая ее слова. — Почему?        — Ну разве кто-нибудь может ругать теплый весенний день?        Лэйн хрипло рассмеялась. Видимо, на это и рассчитывал Борис — напряжение развеялось полностью, оставив после себя горькое послевкусие на деснах. Жжется, но не смертельно — можно перенести, задушить словами, прикосновениями, взглядами.        — Я уж точно не буду.        — Без тебя так улыбаться у меня не получается, — Лэйн задумчиво пробежалась пальцами по его шее и зарылась ими в волосы. — Жизнь как будто поставили на паузу. Она… застопорилась. Худшее, кажется, уже случилось, но мы все ждем… ожидаем конца.        — Почему именно конца?       — Потому что я — неисправимый пессимист.        — Надо быть реалистом. Раз есть «Адам», значит, есть то, за что вы все боритесь. Ты — часть отряда, Лэйн. У тебя тоже есть цель.        Его слова вряд ли отрезвляли — скорее, жестоко напоминали о том, что реальность для нее должна быть предпочтительнее снов.        Она, отстранившись, заглянула в его глаза. В них читалась незаметная, такая тихая-тихая тоска, граничащая с отчаянием.       От нее Лэйн снова стало дурно. Внутри у нее было все искалечено — событиями, потерями, мыслями, по соседству с болью росла пустота, грозившая однажды поглотить ее целиком, без остатка. И тогда он сам станет для нее неважным, ненужным, мешающимся.        Смотреть в него такого, — мертвого наяву, но живого во снах, теплого, улыбающегося, но бесконечно одинокого, — было невозможно.        — Не смотри так, — Лэйн закрыла его глаза ладонью. — Ты слишком…       Слишком недосягаемый, далекий, будто бы призрачный — рядом, но не здесь.        — Мне сложно, — с губ начал срываться нервный шепот: — Сложно жить, думая о том, что нам даже не дали шанса… Что все сложилось вот так…       Она отчаянно вздохнула.        — Так нечестно.        Теплые пальца Бориса перехватили ее ладонь и отняли от лица. Лэйн зажмурилась, чтобы не видеть его взгляда, быстро повернула голову вбок — совладать с бушующими в груди чувствами было сложно. Это было несвойственно ей, казалось неправильным, странным, чрезмерно сильным — испытанием, которое она не могла пройти.        — Я не уйду, Лэйн, как бы ты не боялась, — мягкий голос Бориса гипнотизировал, просил успокоиться. — Пока ты сама меня не отпустишь.        Губы, обжегшие ее щеку, были для нее раскаленным добела ножом — оставляли ожоги, разрывали кожу, причиняли приятную боль. Лэйн задрожала, и, не раскрывая глаз, перехватила раскаленную боль его губ своими.        Их не жаль отдавать на растерзание. 

Не жаль, не жаль, не жаль. 

      Поцелуй получился смазанным, иступленным, больше отчаянным, чем страстным — тоска и болезненное желание оставаться рядом брали верх над инстинктами.        Это выше, чем страсть, это выше, чем похоть, пошлость.        Любовь ли это тогда? — Лэйн не знала и не хотела спрашивать об этом Бориса.        Ведь сегодняшняя недосказанность всегда оборачивалась завтрашней встречей.        Его руки, сдавливающие талию, медленно поползли вниз. От неожиданности Лэйн прикусила его нижнюю губу, но тут же поспешно зализала языком уязвленное место — извинялась. На вкус его губы были медовым сахаром, кленовым сиропом, медвяной росой; их хотелось обкусать, выпить, съесть. Но вместо этого она снова поцеловала его и крепче схватила за шею подрагивающими от тревоги ладонями.         Казалось, что Борис вот-вот исчезнет, как в первый раз, уйдет, не прощаясь — и она останется сходить с ума в этом болезненно-сладостном сне совершенно одна.        Сходить с ума от одиночества.        Пальцами Борис потянул подол сорочки вверх, обнажая ягодицы, нашел резинку трусиков. Лэйн, трепеща от нетерпения и жажды, промычала что-то невнятное, напряглась, когда шершавые подушечки резко соскользнули вниз по ягодицам. Он коснулся складок через ткань, надавил лишь слегка, но этого хватило, чтобы заставить ее сдавленно простонать. Поддавшись желанию, Лэйн начала водить бедрами и приподнимать ягодицы, чтобы распалить его и себя сильнее; желанные ласки не заставили себя ждать — пальцы, отодвинув полоску ткани в сторону, скользнули по розовым складкам вверх, напористо коснулись клитора.        Новый низкий стон, вырвавшийся из ее горла, словили раскрытые губы Бориса, проглотили, отдали свой — напряжение, стальной твердостью упирающееся ей в лобок, давало понять, что Борис хочет ее не меньше.        — Подожди.        Лэйн, отстранившись, взглянула в его лицо и обомлела; припудренные румянцем щеки, капли смазанной крови на разбитых губам, подернутый поволокой взгляд — все это выдавало его темные желания с головой. Она невольно сглотнула, когда увидела кусочек его ключиц, выглядывающий из-за края расстегнутой на три пуговицы рубашки — хотелось прикусить, оставить свой след.        В этом капризе Лэйн не стала себе отказывать: наклонилась, провела языком по кости, пробуя на вкус покрытую легкой испариной кожу, зацепила ее зубами. След, растекшийся на изломе алой кляксой, будоражил внутри нее что-то темное, жадное, то, что до этого тихо дремало, свернувшись в тугой клубок.        Но томная медлительность быстро сменилась на подгоняемое нетерпением вожделение.        Ее мелко дрожащие пальцы начали торопливо расстегивали ремень — бляшка жалит металлическим холодом, — расстегнули ширинку, потянули ткань брюк вниз. Тело горело, плавилось, не слушалось ее; с тоскливым вздохом она позволила Борису завершить начатое ею безумство. Ему не потребовалось много времени, чтобы высвободить себя из оков ненужной ткани и направить в нее свой член.        Лэйн, спешно заправив растрепавшиеся волосы за уши, беспомощно зацепилась руками за спинку дивана, послушно приподнялась и заскулила, когда он уперся горячей головкой между складок — он входил туго. Безумие, охватившее разум, заставило Лэйн самой насадиться на твердую плоть — рывком, заполнить себя одним толчком и тут же закатить глаза от приятной боли.        И потеряться в агонии — вероятно, без надежды найти лекарство от смерти.          От сбивчивых, аритмичных толчков кружилась голова, отнималось дыхание и улетучивались мысли — все казалось неважным. Лэйн покорно распахнула алеющие от поцелуев губы, когда Борис приблизил к ним свои пальцы, начала обсасывать, не в силах оторвать взгляд от его глаз, глубоко потемневших от возбуждения.        И чуть глубже она увидела что-то надломленное, покрытое трещинами, надсадное.        Оно по обыкновению, снова сделало ей больно.        Снова и снова, вновь и вновь, снова и вновь — порезы, синяки, ссадины.        Из раза в раз она пыталась преодолеть это — но не могла.       Когда она прикасалась к Борису — ранилась, ломалась, звенела лопающимся стеклом.          Лэйн откинула голову назад и начала хватать нагретый воздух широко распахнутым ртом, с трудом насаживаясь на его горячую плоть. Несколько резких рывков вниз, один жесткий поцелуй в шею и лихорадочный всхлип — и толчки стали становиться легче. Кожа горела, натягивалась, полыхала от безудержного и хаотичного ритма тел.        Борис смотрел на нее безотрывно — Лэйн видела, чувствовала, она беспокойно металась под этим взглядом, словно бабочка с порванным крылом; содрогалась — чем сильнее ширилось в ней удовольствие, тем настойчивее становилась боль.        Бесконечный цикл прекрасного отчаяния.        Поэтому оставалось одно: ластиться к Борису слепым потерянным котенком и терпеть его поцелуи, картечью разящие покрытую испариной кожу.        Колени ныли, таз ломило от напряжения, мир перед глазами плыл-таял-пузырился мутной пеленой. И лишь глаза Бориса двумя отчетливыми бликами маячили в сознании, не давая ей упасть в бездну. И Лэйн хотелось — хотелось до ломоты в сухожилиях и сердце, — сказать, что она любит.        Любит-любит-любит его до помутнения в рассудке.         Хотела сказать прежде, чем мир рассыпется и развеется по ветру прахом. 

//a//

Мне не страшно остаться одной,

Понять свое место в жизни, узнать, что ты ушел,

Утратить контроль, если больше ничего нет,

Ощутить огонь.

***

      — Выглядишь неважно, Лэйн.        Она, не оборачиваясь, ответила:       — Все в порядке, генерал.        — Плохо спала?        Лэйн устало вздохнула, но прямо спрашивать о докладе Анны не стала: ей на самом деле нездоровилось.         — Бывает.        Оборачиваться не пришлось — Дмитрий сам шагнул к ней и навис грозной тенью, явно расположенный ее отчитать.        — Ты — часть моего отряда Лэйн, — проблески теплоты в его голосе легче не сделали, напротив — она, подобравшись, напряглась всем телом, смотрела волком, готовая к атаке. — Не говорит Анна, скажу я: ты должна взять себя в руки.        — И это приказ, верно? — она не смогла сдержать злобной усмешки.        Между бровями Дмитрия пролегла складка. Теперь он тоже был напряжен.        — Верно, — от былой теплоты не осталось и следа. Его голос теперь был сух и остр, как песок. — Ты состоишь в отряде, и, значит, у тебя есть цель. Смотри в будущее — и достигнешь ее.        Сердце в груди замерло от боли.        — А пока будешь держаться за прошлое — не сможешь.        Он ушел, оставив Лэйн в одиночестве.        Борис ушел еще давно, оставив после себя беспорядок в ее душе.        Он ушел — а она побежала за ним.         Слезы, застывшие в глазах, прочертили по щекам две неровные линии. 

— Я не уйду, Лэйн, как бы ты не боялась. Пока ты сама меня не отпустишь. 

      Не он держался за нее.       Она — за него.        И каждый раз ранилась, потому что Борис был испытанием, которое она не могла преодолеть.