Забудь и вспомни.

      Придя в бар Сынмин увидел уже слегка подвыпившего весёлого Хана, ласково махавшего ему. А тот сразу протянул ему рюмку крепкого алкоголя, которая тут же была выпита. Из-за того, что Ким давно не пил, ему сразу стало не по себе, по мягкое тепло внутри скоро расслабило.       — Значит так, Сынмо, я уже всё здесь изучил. — серьёзно начал Хан, протягивая меню. — Вот это мясо самое выгодное, что здесь есть, но его явно дохера на нас двоих. Может, позовём твоего друга?       — Я не собираюсь есть и пить вместе с Хваном. — недовольно буркнул Сынмин, вызвав недоумение в своём соседе.       — Так я имел ввиду... Айэна, хах.       — А, чёрт, хах… точно. Да, не плохая идея. Ты не против?       — Конечно против — поэтому и предложил! Сынмо, ты вообще отдыхал прошлую неделю? Твои мозги явно не в порядке.       — Да я только вернулся с неудачного второго свидания, поэтому голова кругом.       — Опа, ты смог наконец дойти до второго свидания? Я уж думал, что ты из-за своей принцессы потерял надежды на семейное счастье. Но почему неудачное?       — Познакомился с девушкой в начале недели, хорошо провели время. Она мне сама написала, что хотела бы снова встретиться. Я пришёл, а в итоге её не было. Прождал час блять, а она даже трубку не брала. Вот и что это за херня такая?       — Эх, Сынмо — сходи к гадалке, может на тебе венец безбрачия? Ахах, да ладно, не злись — звони своей элдешке, я уже есть хочу.       — Да да, сейчас.       Но Чонин не брал трубку ни после первого, ни после второго раза. Через пять минут Сынмин снова позвонил ему, но диалог вышел неприятный — Айэн громко кричал о том, чтобы Ким перестал его терроризировать и отстал от него раз и навсегда. Сынмин и Хан были в ступоре от такой истерии, но после выпили ещё одну рюмку и отмахнулись.       — Творческие люди — все неадекваты, без исключения. Просто у каждого свой бздык, вот и всё. — спокойно проговорил Хан, подыскивая что-то другое в меню. — Ты хоть не расстроен? Он же вроде был твоим лучшим другом.       — Вот по этой причине, чтобы потом не было обидно, я и не завожу друзей и не привязываюсь. — Сынмин и правда не был зол, а только заинтересован в том, как младший мог так легко вспыхнуть. — Всё в порядке.       — Шикарно! Но про привязанность — наглое враньё, поэтому а ну-ка доставай то, что ты там обещал мне показать.       Сынмин ждал этой фразы. Не долго думая он вытащил дневник Хвана, который до сих пор так и не прочитал. Точнее, он несколько раз пытался, открывал книгу, но неаккуратные, даже безобразные записи добивали его через минуту. Но на мгновение остановившись он решил в начале показать Джисону снимки с оружием и неизвестными таблетками — если бы это были наркотики, то тот бы знал наверняка.       У Хана была тяжёлая юность. Строив из себя прилежного сына днём, получавшего хорошие оценки на учёбе и непревзойдённые результаты в музыкальной школе и поэтическом кружке, по вечерам он уходил к своей компании выпивать, курить, иногда подворовывать и наркоманить. Всё детство и подростковый возраст он провёл в безумном напряжении, чтобы не подвести любящих его родителей. Но только в тёмных переулках он мог по-настоящему расслабиться. Как он совмещал это и не вызывал волнение его близких? Сам Хан до сих пор не имел понятие, как ему это удавалось.       Как раз тогда, когда он пытался выбраться из этой ямы, он встретил Сынмина. Он и раньше писал песни, пытался их выпускать, но что-то как-то не клеилось. Но история трагичной любви Кима задела его за живое — сам он ни в кого никогда не влюблялся. Постепенно все его мысли и силы ушли в работу над музыкой — он почти не спал, толком не ел если Сынмин в него что-то не впихнёт, поэтому и желание возвращаться в излюбленные места тоже пропало. Так и появился на свет дуэт, гармонирующий в течении восьми лет. В какой то степени Хан был благодарен Сынмину за его помощь, хоть и косвенную.       Поэтому сейчас он внимательно рассматривал все упаковки с таблетками, через несколько минут вынесся суровый приговор.       — Это точно не наркотики. — наконец произнёс Хан, отдавая телефон. — Хотя, в какой-то степени, их можно и так использовать — но это будет бредово, учитывая деньги Хвана. Это сильные успокоительные.       — Эх, а я ожидал чего-то покруче. — наигранно разочаровано ответил Сынмин, но внутри заметно успокоился.       — Проблема в том, что их выписывают психически нестабильным людям, Сынмо. Тут полный набор: антидепрессанты, транквилизаторы, нейролептики. И если пистолет и ножи ещё хоть как-то можно объяснить — может реально самозащита, как ты говоришь. То тут явный пиздец. Может сейчас твой Хван в ремиссии и шикарно скрывается, иначе вряд ли бы так легко мог быть мировой моделью. Но я бы лучше съебал побыстрее из этого дурдома, пока не стал его частью. Это только моё мнение, а там уж сам решай, как захочешь.       Теперь пазл в голове Сынмина сложился. Появившийся ещё в их первый день общения звоночек, когда Хёнджин буквально заставил Кима продолжить их сексуальные отношения, теперь зазвенел оглушающей сиреной. В какой-то степени это стало последней точкой в их нынешних отношениях. Но на вопросы из прошлого он всё так же желал узнать ответ.              — Окей, допустим. Но у меня ещё есть личный дневник Хвана, который он вёл в школе. — с волнением произнёс Сынмин после небольшой паузы, протягивая книгу. — Случайно нашёл у него дома.       — Боже, какой ужасный почерк! — Хан открыл дневник и тут же скривился. — Чем он писал в школе? Уж точно не руками. Или же может с закрытыми глазами? Как можно было слово из второй строчки начать писать прямо сверху первой? Да и в принципе это строчками не назовёшь — его линии то подпрыгивают вверх, то падают вниз!       — Это отлично показывает, каким он был в юности, хах. Никакой стабильности или же осторожности.       Почерк без преувеличения был плохой. Но первые страницы достаточно разборчивы. Да, сложновато читать фразы, написанные угловатыми острыми буквами, выведенными сильным нажимом по бумаге, и чересчур резким наклоном вправо. Но и записанное не настолько сложное, чтобы не понять всей сути — там были злые проклятия на учителей, постоянно «занижающие» его оценки; или на одноклассников, к которым он пытался прибиться. Теперь то Сынмин понимал по прочитанному, что Хван видел, как к нему плохо относились и посмеивались за спиной — но он всё это терпел, потому что в таком случае мог быть в центре внимания.       «Разве не лучше никого не иметь, чем таких «друзей», про которых ты по вечерам гадости пишешь? Что ж, я знал суть их обращения, но эти детали про выкинутый обед или испачканный мелом стул… Господи. Какой кошмар... Они держали тебя, чтобы с визгами давить твою кожу на лице? Ещё и перед этим проведя рукой по грязному полу?! Так вот почему у тебя случались обострения сыпи... какие же мрази. И ты продолжал бегать за ними?! Идиот».       С каждой новой страницей нажим письма становился всё легче, а уклон плавно переходил влево. Крупные до невозможности буквы теперь стали мелкими, слипаясь друг с другом. Как будто теперь писал не Хван, а кто-то другой. От этого воспринимать читаемое было ещё сложнее. Тем не менее теперь строчки не прыгали, а только уверено к концу поднимались вверх, что хотя бы немного упрощало их работу «палеографов».       И наконец они увидели заветное имя на странице: «Сынми».       — Ты понимаешь, ЧТО именно тут про тебя написано? — поднимая до этого облокотившуюся на руку голову промычал Хан. — Мне кажется я слишком сильно выпил, чтобы в этом новом дерьмище хотя бы что-то прочесть.       — Вроде да, но тут явно нет ничего хорошего, хах. — с едкой улыбкой Сынмин читал первое упоминание о себе. — Он тут пишет, что оказывается по мне его одноклассницы сохли. Точнее, как я понимаю, им нравилась моя миловидная внешность вкупе с густой аккуратной чёлкой.       — О, я вижу фразу «огромные хорошенькие щенячьи глазки»! Кстати по факту, всё так же, как мне помнится.       — Вот только ты не дочитал, Джи. «Огромные хорошенькие щенячьи глазки, которые я бы с удовольствием выколол». Хах, забавно.       — Оборжёшься. А он типа тебе завидовал, получается?       — Тут половина страницы посвящена моей хорошей коже и опрятности, и в каждой строчке есть хотя бы парочка оскорблений с матами. Поэтому, не долго думая, я скажу да.              Хоть Сынмин спокойно посмеивался, пока разбирал эти иероглифы, Хан чувствовал, что тот скоро заплачет. Перелистывая страницу за страницей его руки тряслись настолько, что если бы Киму сейчас дали ручку и бумагу, то он бы написал нечто ещё запутаннее, чем в дневнике. Оно и понятно — желчные высказывания тяжело вынести даже морально здоровому человеку, хоть они и были девятилетней давности. А теперь это всё жадно читает выпивший Сынмин, словно страдания доставляют ему удовольствие.       Это сильно напугало Хана, и он предложил оставить их затею. Но Сынмин только злобно блеснул глазами — они не дошли до главной части. Вернувшись к страницам он остановился на моменте, который не был посвящён ему, но тем не менее вызвал не меньший интерес. Здесь Хван описывал жгучую ненависть к школьной подруге Сынмина, к которой, как считал ранее последний, тот питал нежные чувства.       «Только странно, что Джиу ему не нравилась — неужели она его и правда бесила? Тогда на кой хер он постоянно преследовал нас с ней? Ааа, теперь понятно — конечно ниже он писал не конкретно про неё, но это всё объясняет. В конце концов Джиу была единственной девушкой, кто не высмеивала его. Она всегда его жалела, хах.»       — «Больше злобы этих тупых дур, меня бесит непрошенная помощь и забота». — эти фразы Сынмин сам не заметил, как начал читать вслух. — «Жалость, типа? Почему меня можно только презирать или жалеть? А полюбить вообще не варик, суки?»… Вот не тварь ли он после этого, Джи? А я что делал?       — А ты его типа не жалел?       — Никогда мне его жалко не было. — в глазах Кима зажёгся настоящий огонь. Поэтому с каждой новой фразой его тон повышался, в конце переходя на разъярённый крик. — Пока не влюбился, как идиот, мне было похер на всё, что с ним происходит. Разбил нос об пол прямо перед моими ногами? Я просто пойду дальше. Одноклассницы его зажали в коридоре и ядовито посмеивались? Я точно так же пройду мимо. Мне самому нужно было выжить в этом ебучем обществе, которому так сильно нравится самоутверждаться за счёт других. И я с этим справлялся успешнее, ведь не выискивал внимание голодных до слабости мразей, по сравнению с этим придурком. Поэтому ни желания, ни сил для жалости не было и не будет никогда.       — Ладно, ладно, я тебя понял. — Хан аккуратно положил руку ему на плечи, стараясь угомонить его.       Но больше Сынмин не мог сдерживаться, а голос разума окончательно его покинул, когда новая рюмка была залпом выпита. Посетители неприязненно смотрели на их столик, но ему было плевать и на них. Бензина в его огонь подлили новые уведомления — Хван снова начал писать ему, и в этот раз он прочёл поступившие сообщения.       — Нихера ты не понял, Джи. Я тебе докажу, что во мне никогда не было места для жалости. — внезапно ударившая в голову идея затуманила любые другие проявления чувств. Теперь в нём пылали только злость и желание отомстить.       — Что ты там задумал? Порвёшь с ним наконец-таки?       — Нет. Я поставлю ему условие, которое он так сильно у меня выпрашивает.       С этими словами Сынмин показал Хану сообщения от Хвана. Тот приступил к чтению сначала с юмором, но улыбка вскоре исчезла с его лица. Бегло пробегая по строчкам он становился всё серьёзнее — от написанного Хёнджином веяло чем-то нездоровым и даже безумным. Жалкий принц:       Сынми, давно не виделись.       Встретимся? Жалкий принц:       Я знаю, что не должен был целовать       тебя. Но я уже не могу сдерживаться. Жалкий принц:       Давай встретимся, пожалуйста, я       очень сильно хочу поговорить с       тобой. Жалкий принц:       Чего ты ждёшь? Я не буду       извиняться. Ответь мне.       Эти сообщения были отправлены ранее, когда Сынмин договаривался с Ханом о встрече. А уже новые как раз и стали «вдохновением» для плана Кима. Жалкий принц:       Я думал, что за месяц работы забуду       о тебе и успокоюсь. Не успокоился,       как видишь. Ты мне нужен, Сынми.       Очень нужен. Я не могу извиняться за       свои чувства. Я люблю тебя. Ты,       наверно, удивлён, правда? Как можно       было влюбиться в такого, как ты?       Если бы ты знал, что со мной       происходит, то всё сразу понял. Я не       хочу читать сообщения,       разговаривать по телефону, или тупо       пялиться на твои фотографии. Я хочу       видеть твоё лицо и слышать твой       голос. Чтобы ты был рядом со мной.       Всегда со мной. И только со мной. Жалкий принц:       Я знаю где ты и с кем сейчас. Но я       не приеду — ты просто уйдёшь и всё.       Или же будешь молча смотреть в       пол. Жалкий принц:       Я хочу, чтобы ты любил меня. Что       мне сделать? Ты любишь меня, я       знаю. Но ты не позволишь нашему       счастью случиться. Ты и твои друзья       всегда будут мешать нам. Жалкий принц:       Забудь о них, забудь о работе, забудь       о других своих увлечениях. Думай       только обо мне и я дам тебе всё. Мои       слова не пустой звук, ты знаешь.       Просто скажи мне, что тебе нужно.       Не мелочись — для тебя я сделаю всё.       Буквально всё. Если ты мне наконец       искренне улыбнёшься, то я не думая       сделаю огромный ворох глупостей. Я       уже сделал главную ошибку в своей       жизни. Больше я так не поступлю и       не отпущу тебя так просто. Ты только       мой и я докажу это поступком.       Любым. Я придумал глупые правила,       чтобы ты мог спать со мной. Теперь       ты ставь условия, чтобы я мог       любить тебя.       Хан отдал телефон Киму и впал в ступор. Представить, что эти сообщения были написаны школьником-подростком, находящимся в переходном периоде он ещё смог бы. Но успешная модель, на которую пускает слюни полмира, сейчас так унижается перед тем, кого почти не знает? Теперь то он увидел, что их нездоровая зависимость друг друга была взаимной. Но это нужно прекращать.       — Заканчивай с ним. — после паузы произнёс Хан, кладя ладонь на его руку. — Ты достиг того, чего хотел, Сынмо. Он тебя не просто любит — он уже сходит с ума. Я не понимаю, что так сильно его довело, но дело сделано.       — Хорошо. Только отвечу ему и докажу тебе то, что я сказал раньше. — Сынмин безразлично перевёл взгляд на телефон и отправил сообщение. — Я думаю он отступит раз и навсегда. Джи, где дневник?       Но вернувшись к заветной книге он не обнаружил её на том же месте. Хан забрал её. Он не хотел продолжать этот ужас, пока Сынмин от злости не разнёс бы себя, его самого или бар. Но одна фраза заставила Джисона отступить.       — Не смей решать за меня. Отдай дневник.       И вот Ким снова жадно впился в страницы, стараясь найти в них новое упоминание о себе. На последних страницах почерк стал и вовсе безобразным — те самые строчки, написанные друг на друге, от которых Хан ранее содрогнулся, были в этой части дневника. Некоторые буквы были крупными, другие мелкими — слово будто подскакивало в разные стороны. Строки теперь усиленно съезжали вниз, а нажим стал неравномерным — то фразы выведены жирно и чётко, то почти ничего не было видно, настолько мало силы было применено при письме.       Хан, безумно заинтересованный тем, что написано в «финале», в скором времени сдался.       — Это почерк шизофреника какого-то — невозможно так плохо писать! А может, он специально это сделал? Чтобы никто не мог узнать, о чём он там думал?       — Я не знаю. — ответил Сынмин, слегка отмахнувшись. — Мне не интересны его ебанутые шифры. Я в любом случае это прочту.              — Ты можешь вслух читать — я думаю здесь точно найдётся что-нибудь для нашего нового альбома «Припизднутая любовь», ахах.       — Название получше придумай, и можешь хоть сейчас записывать.       Хан врал. Он давно забыл про работу. Но ему нужно было знать, что происходит в записях, чтобы вовремя окончательно отобрать ненавистный дневник. Да, он лез не в своё дело. Снова. Но разрушающийся на глазах Сынмин, которым он, как оказалось, сильно дорожит, не мог позволить ему сидеть в стороне. Если бы Джисон раньше это понял, то он бы ещё успел остановить эту ядерную реакцию. Но тогда ему ещё было «плевать», за что винит себя уже весь последний месяц.       — Я разобрал, слушай. — достаточно спокойно начал Сынмин, успокоив своей интонацией Хана. — «Сынми сегодня заплакал при мне. Я не знаю нахера ему сказал, что он не должен скрывать свои чувства. Блять, он должен их скрывать, это выглядит убого». После этого Хван не писал обо мне ещё пару страниц. Вот, новая запись: «Сынми сказал, что больше с Джиу не общается. Теперь, наконец-то, не будет третьего лишнего, а то я заебался. Ура, минус одно жалобное и убогое лицо». Ну убогое лицо это жирный намёк на меня, это понятно. Дальше он описывает, как какая то одноклассница проявляет к нему милую заинтересованность. Как я помню это та самая, которая спрашивала, что у него там за любовь со мной, издеваясь над ним при всём классе.       — То есть она втиралась к нему в доверие, чтобы потом пристыдить при всех за «безобразные» чувства? — воскликнул Хан, вдруг от чего-то - возможно из-за алкоголя, - проникнувшийся жалостью к подростку Хёнджину. — Вот же паскуда! Поэтому я и не доверяю девушкам…       — А парням ты как будто доверяешь?       — Только тебе на полставки. Цени!       — Ахах, ну приятно, приятно. — Сынмин искренне рассмеялся, на мгновение забыв о неприятных мыслях. — Ты аккуратнее разбрасывайся словами — история с Хваном почти окончена, и я снова свободен.       Хан был рад позитивному настрою Сынмина, отчего ярко улыбнулся своей огромной улыбкой во все зубы — не частое явление, что ещё больше порадовало сидящего напротив.       — Ты только тоже осторожнее угрожай — а то вдруг я серьёзно отнесусь к ним. — рассмеялся Хан, хлопая Кима по спине. — И тогда начнётся — никакой новой песни, пока на свидание не сводишь или цветы не купишь! Хотя бля, я ж не люблю цветы вообще-то…       — Да и хер тебя выведешь из студии, а значит свидания тоже пролетают, хах. Очень удобные отношения, поэтому продолжу угрожать дальше, Джи.       Хан и Сынмин громко засмеялись на весь бар и выпили новую рюмку в честь друг друга. Последний и правда отвлёкся от негатива, вернувшись в приятную ему атмосферу. Несмотря на то, что из-за Хвана наружу вылезло всё плохое, что он пытался спрятать долгие годы, оно вытащило за собой и всё хорошее. Телу и душе, столько лет прожившим в дне сурка, требовалась перезагрузка. И он её сделал.       Видя, с какой неосторожностью Сынмин отодвинул дневник в сторону, попав им в ранее разлитый алкоголь, чего бы тот никогда не смог сделать с дорогой ему вещью, Хан ещё сильнее улыбнулся — одна глупая фраза сработала лучше, нежели сотня ласковых, сопереживающих и мотивирующих.       — Ты будешь заканчивать с этой дрянью или мы наконец-таки найдём новую тему для разговора? — произнёс Джисон, слегка качнув Сынмина рукой.       — Давай всё же закончим — я чё, просто так тут сидел разбирался, чтобы бросить у самого конца?! — Ким без злобы убрал руку Хана и вернулся к дневнику. — Тебе читать?       — Конечно. Вместе начали, вместе и покончим!       — Я кстати ожидал от тебя большей помощи в разборе написанного, нежели получил в действительности, Джи!       — Никаких «Джи» — читай побыстрее.       Последние страницы в скором времени смели их хорошее настроение. Хан снова положил ладонь на руку Кима, и с каждой новой строчкой она сжималась всё сильнее.       — «Эта сука вывела меня на разговор сегодня». — размеренно начал читать Сынмин. — «Я ожидал, что будет признание в симпатии. А в итоге она ожидала его услышать от меня. Только не ей, а ебучему Сынми. И он ещё и был тут как тут собственной персоной. Он, оказывается, влюблён в меня, блять. Я писал ранее о том, что хочу жить без жалости и презрения, а в любви — но почему именно его чувства мне достались?! Он разрыдался и стал ещё омерзительнее. Утырок блять, какого хера? Я его сразу выгнал из класса и ушёл, чтобы не слушать визгливый и хрюкающий смех этих лицемеров. Они меня все заебали. Одноклассницы, одноклассники, учителя, родители, вся школа в целом. Но Сынми сидит у меня в печёнках. Его я больше всех ненавижу и презираю. За то, что он нравится девушкам, нихера для этого не делая. А я же пляшу перед всеми и получаю только смешки и унижения. Он меня бесит тем, что такой идеальный во всём. Внешний вид, учёба, характер — всё на сто из ста. У меня снова в противовес ему только одни замечания от учителей, постоянная ругань родителей о том что «как можно было порвать или испачкать их снова? Ты одна сплошная проблема, Хёнджин». Если бы я был таким же, как он, то они бы меня любили.»       — Я так понимаю он не знал, что твои родители тебя постоянно избивали просто из-за своего плохого настроения, верно? — Хан не удержал свои мысли и вывалил их вслух. — Хван не думал, что в жизни не всё так однозначно.       Сынмин на минуту остановился. Воспоминания о родителях он спрятал даже глубже, нежели в своё время о Хёнджине. Сейчас он не чувствует никаких эмоций к ним, даже не зная, где они сейчас живут. Он стремился быть идеальным во всём только ради них. Но они этого никогда не ценили, поэтому он продолжал быть их грушей для биться, если на работе случился обвал или же кто-то нахамил в магазине. С восемнадцати лет он стал жить со своей тётей, которую вскоре стал звать мамой. Единственное, о чём он жалеет до сих пор это то, что он не сбежал от них раньше.       Хан извинился перед ним и слегка приобнял за плечи, на что Ким только грустно улыбнулся.       — Ты прав — он ничего не знал. Но теперь я могу узнать всё и наконец ответить себе на все вопросы. Так что продолжаем. — произнёс он и вернулся к тому моменту в дневнике, на котором закончил читать. — «Но больше всего Сынми раздражает своей заботой. Никто так не заботился обо мне. Эта Джиу, которая постоянно мешалась под ногами, только делала вид или забрасывала меня словами. А он всё делал незаметно и осторожно. Хотел бы я так же научиться только делать, а не говорить в пустую… Я рад, что теперь она съебала»… Погоди-ка, Джи, я нихера не понимаю.       — Я думал, что Хвану нравилась эта Джиу, но потом она начала жалеть и заботиться, и он стал беситься… Сынмо, вернись-ка к той заметке про неё.       Перечитав снова записи они поняли, что раньше ошиблись. Хван был рад, что Джиу и Сынмин перестали общаться. Но третьим лишним он считал не Кима, а девушку.       — Вот теперь я ещё больше нихуя не понимаю! — воскликнул Хан и случайно выдернул маленький пучок волос из своей головы. — Ауч. конкретная задница!.. Так он тебя ненавидел или что? Читай дальше короче.       — Погоди, я же мог неправильно прочесть. Не забывай, что я тоже бухой. Ладно, сейчас узнаем. — Ким сильно тряхнул головой, надеясь отрезветь, чтобы больше не допускать ошибок, и начал читать. — «И теперь из-за этого щенка у меня и вовсе нет шансов найти себе пару! Скоро слухи разбредутся по всей школе, если ещё раньше не разошлись. Вот и нахуя такому хорошенькому, милому, заботливому и идеальному Сынми нужно было влюбиться в несносного, сумасбродного и ебанутого меня со всеми моими тараканами?»… Блять, а я как будто знаю, нахера мне это было нужно!       — У вас просто две общих черты — вы оба ебанутые и побитые жизнью, вот и всё, ахах. Ты вообще помнишь, что это было написано лет девять назад? Хватит так беситься из-за старой бумаги, Сынмо.       — Хорошо, ты снова прав. Меня просто злит, что он меня выставляет виноватым и ничтожным. Даже сейчас в этой переписке — ты же обратил внимание на фразу «ты удивлён, как я мог влюбиться в такого, как ты». Он нихера не изменился.       — Ну на выёбистом вайбе чел, забей. Уже немного осталось до конца и я надеюсь, что мы всё-таки доживём до него, ахах. Потому что с нашим темпом мы состаримся над этой книжечкой!       — Больше не буду останавливаться. — сделав глубокий выдох Сынмин снова взялся за дневник, собравшись смириться со всем, что там прочтёт. Но он был готов далеко не ко всему. — «И сука самое обидное то, что у меня больше не будет отношений не из-за того, что все девушки будут шарахаться от «школьного пидораса». Он виноват не в этом. Больше всего я ненавижу его только из-за того, что эта мразь мне дороже всех. Важнее всех. Я хотел от него избавиться, я заставлял себя пренебрегать им и презирать его. Потому что знаю, что сильнее него я уже никого не полюблю. Один человек разве может вызвать такую бурю эмоций? Я чувствую, что теперь не просто привязался к нему — я зависим от него. Я следил за ним уже много раз. Как бы случайно сталкивался в школе и на улице, только чтобы он посмотрел на меня снова. Сынми давно не заглядывал мне в глаза. Я чувствую, как один этот факт добивает меня. Я должен это закончить. Если ему сейчас больно, то мне в сто раз хуже. Потому что он поплачет, потом найдёт себе кого-то действительно достойного и забудет. А я буду помнить о нём. Я так просто втоптал своего ангела в грязь, только чтобы он ушёл из моей паскудной жизни. Ты не достоин этого, Сынми. Забудь меня, пожалуйста, побыстрее»…       Тяжёлый ком сдавил в горле у обоих. Они не знали, что сказать на этот счёт. Да и какие слова могли бы подойти? Пока Хан молчал и пил рюмку за рюмкой, Сынмин перечитывал последнюю страницу снова и снова.       «И вот так он решил облегчить мне жизнь? Если эти строчки и есть истина, то... То я его совсем не понимаю. Неужели он не знал, что именно его слова будут самыми болезненными в моей жизни? Чёрт, да почему он должен был снова вернуться в мою жизнь? Нет, это не изменит моего мнения о нём. Сейчас он точно так же безумно «влюблён» в меня, но считает, что я — это новый человек, а не его «Сынми» из прошлого. То есть я как минимум второй такой, ради которого он «готов сделать всё». А может его бывший Ли тоже получал такие нелепые сообщения, как и я полчаса назад — но а теперь что? Сейчас Хван ядовито посмеивается и над Феликсом, и над нелепо любящим его парнем из школы. Его любовь не живёт долго, а умеет он только пиздеть.»       После пяти минут тяжёлого молчания Сынмину пришло новое сообщение — это был Хёнджин. Он нехотя зашёл в переписку, ожидая глупых оправданий и новых пустых признаний. Но увиденное ошеломило его. Там было небольшое сообщение и прикреплённое к нему фото — доказательство его любви к Киму. Сынмин с трясущимися руками отдал Хану телефон и начал задыхаться. Джисон не сразу разглядел, что изображено, но после осознания ему стало плохо и его сильно вытошнило в свою же сумку.       — Зачем ты это написал?.. — тихо проговорил Хан, вытирая рот рукой и сверкая глазами. — Ты совсем уже свихнулся блять?       — Я не знал... что так будет.       Это был худший и самый отвратительный день в жизни Сынмина. Мой Сынми:       Я не верю. Порежь своё тело -       чем глубже порез, тем сильнее твоя       любовь ко мне. Жалкий принц:       Я рад, что теперь не только твои       чувства ко мне можно увидеть на       коже. Моё тело помечено тобой.       Теперь мы одинаковые, Сынми.                    Фотографию нельзя было принять за взятую из интернета. Сынмин помнил тело Хёнджина и его невозможно так просто обмануть. На давно изученных им плечах, кистях, бёдрах, груди, прессе теперь красовались огромные кровоточащие раны. Хван не ограничился одним порезом, хорошенько поиздевавшись над собственным телом. На фотографии он спокойно сидел на кровати, бледный, но с лёгкой улыбкой на губах. Руки и лицо были полностью в крови, а на попавшей в кадр кровати лежали те самые ножи, которые ранее видел Сынмин. В скором времени ему пришли новые сообщения. Жалкий принц:       Я остановился когда понял, что скоро       отключусь, прости. Я пытался       выразить всю свою любовь, но       умирать не рядом с тобой не хочу. Жалкий принц:       Вы же с Ханом всё прочли, что       хотели? Я знаю, что вы закончили.       Машина ждёт тебя возле входа. Ты       же обработаешь мне раны, как       это было раньше, Сынми? Мой Сынми:       Я скоро буду.       Сынмин хотел громко закричать, но не в силах был даже открыть рот. По одной фразе «всё прочли, что хотели» он понял, что Хёнджин знал, кто такой Ким на самом деле. А значит он не переставал его любить даже сквозь девять лет.       «Он и правда помнил обо мне все эти девять ебучих лет… А я его заставил сделать этот ужас, который разрушит всю его жизнь. Я последняя мразь, которая должна преклоняться перед ним. Он посвятил всю свою судьбу мне, и я давно сделал для него тоже самое в ответ».       Хан увидел отправленное Сынмином сообщение и схватил за руку, испуганно смотря в его глаза.       — Он не просто ненормальный — Хван больной псих, ты это понимаешь?! Вызывай скорую или сразу дурку на его адрес и забудь нахуй о нём. Ты не поедешь к нему, понял?       — Тебя никто не спрашивал. — слова Хана разозлили Кима, поэтому он резко встал и со всей силы оттолкнул его от себя. — Сиди и пей дальше. Если ты скажешь ещё одно слово, то наши пути расходятся здесь раз и навсегда.              То, чего так боялся Джисон, было озвучено. Раньше он безумно трясся за работу и карьеру, но теперь она стала пустым звуком. Сынмин, как и обещал, сделал это — он сломал Хвана и разбился сам. Но теперь Хан был готов выполнить другое его обещание, поменяв их местами — даже если он больше никогда не услышит до дрожи любимый голос Кима, он сейчас же остановит его.       — Ты поедешь к нему только через мой труп, Сынмо. — волевым движением он взял его за руку и притянул к себе, быстро схватил в удушающий, планируя вырубить. — Я не дам тебе разрушить свою жизнь окончательно, даже если за это ты будешь проклинать меня до самой смерти.       Охрана тут же подбежала к столику, на который и до драки смотрела с вниманием и опаской. Через минуту они оба были вышвырнуты за дверь, чем Сынмин и воспользовался — пока Хан поднимался он быстро прошмыгнул в авто, которое, как и было обещано, стояло возле входа. Попытка остановить закрывающуюся дверь была провалена — Ким без жалости прищемил руку Хана настолько сильно, что она тут же стала куском лохмотьев со сломанными костями. Джисон закричал от боли, ненависти и отчаяния, пытаясь бежать за машиной. Но через мгновение он мог только наблюдать за ускорявшимся автомобилем, в скором времени исчезнувшим из его поля зрения. Ни адреса, ни номера Хвана он не знал. А телефон Сынмина был почти сразу выключен.       — Это конец. — сквозь слёзы произнёс Хан, сворачивая в тёмный переулок, где его слабости никто не увидит. — Прости меня, Сынмо.