Осколки глупости

Боже, если это называли прекрасной жизнью, то она не хочет знать понятие плохой.

Дворец всегда был таким недосягаемым и величественным. Будучи маленькой, Нинон часто останавливалась посмотреть на белоснежные башни и золочёные черепицы алмазной крыши. Другие дети её не понимали, потому что не видели другой жизни, отличной от этой, безбедной и богатой. Девочка случайно забралась на дерево, когда перед её глазами, через широкое окно зала, кавалеры подхватывали и кружили своих дам в танце, безупречно одетые слуги разносили напитки и предлагали закуски. На вершине торжества, сидя на троне, над подданными блеклой тенью возвышался король. Совсем юный, ведь предыдущий правитель подхватил болезнь и скоропостижно скончался. Счастливы были даже такие выходцы, как она. Слуги, там ведь были слуги! В шикарных одеждах и с улыбкой на лице! Воодушевлённая, Нинон тогда убежала обратно домой, даже не доиграв в салочки, рассказала матери всё как на духу. Только отчего-то она дочку не поддержала, лишь скривилась и попросила больше ничего о богачах не говорить, обзывая их шакалами, что всегда приходят на всё готовое. Но желание попасть во дворец не ослабло. И вот, пятнадцатилетняя крестьянка сбегает от семьи. Денег в доме у них, особенно лишних, не водилось, потому наряднее трижды заплатанной юбки она не нашла. Слугами тогда становились все, кто изъявлял желание, так как новая власть у многих аристократов низших сословий вызывала недоверие, никто не шёл работать к новому королю. Заснула она дурой, самой настоящей, а проснулась наученной горьким опытом рабыней. Всего крестьянских девочек в горничные набрали семнадцать, через два года осталась она одна. Да и горничной она стала только неделю назад. До этого год ужаса в качестве посудомойки. Бал, который ей довелось увидеть снаружи, стал её самым ненавистным событием. К нему приходилось столько всего готовить, на кухне, без открытых окон, невозможно было дышать. Посудой забивали тазы с кипятком, порой даже в этих полуметровых ваннах не хватало места, заставлялись ближайшие тумбы. В воду сыпали песок и уголь, ей вручали жёсткую щётку. Приходилось часами стоять на коленях на холодном от сквозняка каменном полу, опустив руки в кипяток, соскребая масло и прижаренные остатки еды. В первый день, когда их после пятнадцати с половиной часов работы, потому что приходилось мыть не только посуду, но и всю кухню, в прямом смысле сражаясь за жизнь с крысами, завели в отдельное помещение, где они спали, Нинон проплакала в подушку половину ночи. Руки горели, на нежных пальцах появились трещины и мозоли. Она боялась на них смотреть, почти ими не шевелила. Трудно вспомнить, как она уснула, но растолкали её задолго до рассвета, да ещё и крепко, добрым словом, отругали за внешний вид. Она не выспалась, очень устала. Да, в крестьянской семье жизнь однозначно тоже была тяжела, но это… это даже не работа, чистое издевательство. Это был первый удар. Порой просыпаться не хотелось. Не хотелось открывать глаза. Не хотелось дышать. Лишь бы они подумали, что она не жива, вывезли из этого места, а оттуда она бы и сбежала, но Нинон, тяжело вздыхая и роняя несколько слезинок на замотанные в бинты ладони, отгоняла такие мысли, совершала утреннюю молитву и поднималась. Из раза в раз. Потому что очень сожалела. И хотела исправиться, хотя бы перед семьёй, отправляя им зарплату. А платили неплохо, но не за те мучения, которые приходилось переживать. Через время её сменила другая девушка. Ей же вручили ведро воды и тряпку. И вновь стоять на холодном каменном полу, но запустив руки уже в ледяную воду, отмывать длинные коридоры огромного дворца. Порой ей казалось, что она омывает это страшное место слезами таких же узниц, как и она. Но тем девушкам было проще, они сбивались в группы, а её обходили стороной. Потому что рождена была крестьянкой, а одинаковые обязанности и должности сейчас ничего не значат. Нинон не помнила, когда в последний раз плакала или улыбалась. Любое проявление эмоций считалось для неё слабостью. Внутри ничего не скапливалось, плохие и хорошие ситуации просто проходили через неё, как вода, которая сначала впитывается, а потом выжимается из губки. Единственное, что отличало её от куклы — страх и осязание. Страшно было за всё, за каждый шаг и каждое слово. Особенно во времена различных приёмов и во время посещения гостей. Потому что вечером в их крыло могла прийти старшая горничная и побить провинившуюся мокрой тряпкой. Смешки со стороны остальных служанок давно не цепляли душу, но открытые окна, из которых тянуло холодом, вселяли небывалый ужас. От болезней, неважно, простуда или чума, тут не лечили. Максимум, что делали — изолировали или выставляли прочь. Выжил? Молодец, держи метлу и подмети дорожки в саду. Умер? А кто ты такой, чтобы о тебе вспоминали? Единственным, что грело в ледяной воде, на прохладном полу и мёрзлом дворце, были израненные руки, неустанно горящие и обмотанные бинтами с такой силой, что кончики пальцев не чувствовались. Недавно ей сообщили, что более деньги получать некому, в эти голодные от неурожая годы многие крестьяне погибли. Это был второй удар. Нинон стала забываться в делах и работе, пока её, в один из нескольких тысяч дней, не остановил дворецкий и главная горничная. Жилистый старичок поинтересовался, заботилась ли она о своих младших братьях и сёстрах, были ли они у неё вообще. В тот момент впервые захотелось кого-то ударить, расцарапать лицо ногтями, вцепиться в волосы и не отпускать, ни за что не отпускать. Но вместо этого она покорно склонилась, как того требовал этикет, честно ответив, что младшеньких у неё было восемь, за всеми смотрела она, пока мать и отец работали в близлежащих полях. Тогда старичок довольно покивал головой горничной, но женщина брезгливо одёрнула его. — Крестьянка она, а на них долг не положишь. — А какая разница? — возразил дворецкий. — Или хотите мне сказать, что ребёнка от коликов в животе и режущихся зубов спасёт математика леди Грейс или этикет леди Блэк, а не знающая девушка? Тем более Его Высочество сказал сразу, что нужен человек опытный. Нинон сжала пальцами подол платья. Страшно. Страшно понимать, что сейчас с ней будет. Нет-нет-нет, какая из неё нянька? Тем более для принца! Нет-нет-нет! Невозможно! Но её мольбам никто не внемлил. Ей выделили отдельные покои, показали, куда обращаться за чистыми пелёнками и едой для ребёнка. В этой части дворца она никогда не была. Что, впрочем, неудивительно. Обычной уборщице, даже не горничной, тут делать было нечего. Даже в такой роскоши, с новой должностью и в тепле, девушка не желала никого нянчить, слишком опасная работа для кого-то вроде неё. Того, кто хочет жить. Уверенность пошатнулась с первой улыбкой малыша. Совершенно очаровательный, но не похожий ни на одного из её братьев и сестёр в младенчестве. Крестьянские дети были коренастыми, сильными с пухлыми щеками и грубоватыми чертами лица. Королевский сын другой, худенький, слабый, утончённый и изящный, но не кричащий и не пинающийся, а улыбающийся и аккуратно дёргающий за прядь волос, что выбивалась из пучка. Его няня, неосознанно, растянула уголки губ в ответной улыбке, от которой настолько отвыкла, что не в состоянии была долго удержать её на светлом лице. — Леди Нинон, — к ней так обращались впервые, она повернулась к уже знакомому дворецкому. — Наследный принц Валентино теперь Ваша ответственность. Пожалуйста, позаботьтесь о нём. Тогда, прижимая к едва бьющемуся сердцу тёплый комочек, она не осознавала, что значат эти слова. Сейчас, спустя четыре года, понимает. Понимает, наверное, лучше всех. Даже лучше Валентино, которому ещё предстоит узнать горькую правду. В королевстве Каро никому до него не было дела. Отцу всё равно, мать, к сожалению, всё бледнее с каждым днём и даже не смотрит в его сторону. Винит в своей болезни. А слуги просто выполняют свой долг, на мальчика, как отдельную личность, им полностью наплевать. Именно поэтому, когда подросшего принца увели от неё, так как он уже способен обучаться, а она знаний ему дать не могла, было вдвойне больно. И за себя, и за него. Нинон вновь вернули к работе, та же самая часть дворца, те же самые комнаты для сна, то же самое безразличие. Неизвестная болезнь вернулась спустя столько лет и гуляет в королевских покоях, будто она здесь желанный гость. Окна заставляют открывать даже зимой. Тёплые одеяла выдали, разрешили оставлять маленькие свечи, но ткань была слишком лёгкой, а огонёк затухал с первым порывом ветра. Но девушка будто выпала из реального мира, её мало волновала такая проблема. В ту первую ночь, на своём новом старом месте, она позволила себе расплакаться, как та самая пятнадцатилетняя девчонка, поверившая в свои мечты. Опять. Дорожки слёз не грели.

Господи, как же холодно…