Исскуство избегания любви.

Натуральные рыжие волосы уже давно были перекрыты кислотно-оранжевым цветом. Кудри волнами стекали к плечам, цепляясь за значки. Тошнотворное зрелище. Вожак крыс уже который день не мог смотреть на себя в таком виде. Глаза ангела, смотревшие на него из зеркала — нет, из глубины души — зажимали горло, не давая сделать хотя бы ещë один вдох. Всë казалось не таким: по его собственному мнению, он выглядел слишком другим, словно не вписывался в собственную стаю. Очки, полученные на меняльнике, пылились в углу — парню казалось, что они совершенно ему не идут. По крайней мере, не с этими волосами. Дрожащие руки схватились за ножницы. А дальше… Дальше всë как в тумане. Воспоминаний об этом больше нет, как нет и прежнего Рыжего. Теперь на голове красуется ëжик, а зелёные стёкла перекрыли весь «идеал». Причина перемен была проста — новый вожак птиц. Парень и сам не понимал, что с ним случилось, когда он его увидел. Длинные светлые волосы впечатались в память, нос с горбинкой заворожил, а эти длинные пальцы так и манили прикоснуться. Который день Рыжий не могу выкинуть Стервятника из головы. Казалось, он слишком прекрасен. Он — словно воплощение слова «искусство» — нет, даже не так — именно смотря на него и придумали это понятие. Вожак крыс поклялся бы, что, будь у него возможность, он выковал бы статую молодого человека — лишь предоставьте ему камень. Даже инструменты не нужны: Рыжий готов разбить руки в кровь, лишь бы запечатлеть этот образ. Единственное, что ему не нравилось в этом варианте — так это то, что придётся замарать Стервятника частичкой себя. Рядом с этим графом он чувствовал себя слишком грязным, не достойным даже смотреть на него. Казалось, что один взгляд крысы может осквернить его, а прикосновения и подавно. Хоть и казалось заманчивыми, но о них можно было только мечтать. И каждый поход в столовую, каждое столкновение в коридоре — каждый раз Рыжий не мог отвести взгляд, не хотел; он не был способен на это. Но ему приходилось. Стоило Стервятнику лишь украдкой заметить его, как нос крысы уже утыкался в тарелку. Каждый лист, попадавший в руки Рыжего, в последствии становился его портретом. Не достаточно идеальным, не таким, как в реальной жизни, но это был он. Ничто не могло передать красоту птицы. Пусть другие и говорили, что рисунок точь-в-точь, но крыс знал правду. Остальные в стае, видя поведение вожака, думали, что обычный интерес перерос в одержимость. Многие птицы знали, что творится с Рыжим, но пока это не дошло до Стервятника, он не обращал внимания. Дом наполнился сплетнями, каждый второй считал своим долгом обсудить это с другими. Шепотки разносились из каждого угла. В ушах уже давно стоял перманентный звук чужих тихих голосов. В моменты, когда зрительный контакт задерживался дольше, чем на секунду, в голове Рыжего было лишь «нет, нет, нет, прошу, не смотри на меня так, я ведь сойду с ума, я ведь не достоин такого». А в первую неделю после смерти Помпея эти мысли сменились на «будь у нас конфликт, я бы сдался, даже не пытаясь сражаться — война не так страшна, как твой пристальный взгляд». Даже стоять рядом со Стервятником у Рыжего не получалось. Воздух покидал лёгкие, сердце билось быстрее, руки тряслись судорожнее. Трудно даже предположить, спустя какое время крыс осмелился на разговор. Сидя в столовой, держа приборы, он не выдержал, кинув их на стол. Вожак наконец подошёл к птице, положив руку на плечо, прошептал на ухо: «Через пять минут под лестницей», а после сам направился в названное место. Пусть эти минуты были самыми долгими в его жизни, пусть здесь ужасно воняло, сам факт того, что он ждал Стервятника, перекрывал все эти минусы — нет, само существование Стервятника могло перекрыть любой минус. И вот, заходит он — вечно идеальное воплощение искусства — встаёт напротив и не роняет ни слова. А Рыжий проглатывает язык. Он здесь, он действительно пришёл, его глаза смотрят прямо на него, а больше ничего и не нужно, больше никто не нужен. Сердце выпрыгивает из груди. Стервятник, как та самая выкованная статуя, просто стоит и смотрит, изредка моргая. Его бледность действительно сравнима с бледностью мрамора. Забывшись, представив на месте птицы холодный камень, Рыжий обхватывает лицо вожака, кладёт ладони на щëки и медленно, неуверенно, миллиметр за миллиметром, приближает собственное лицо к чужому. Разница в росте даёт о себе знать, и на последних сантиметрах он привстаёт на носочки, нежно, практически невесомо целуя человека напротив. Лишь через несколько секунд он осознаёт своë действие. Крыс хочет сбежать, и уже собирается это сделать — делает шаги к выходу — но его хватают за руку, притягивая к себе. Стервятник пальцами приподнимает его подбородок, слегка наклоняется, прижимается своими губами к чужим. Постепенно обычный чмок перерастает во что-то большее, и лишь когда они отстраняются, Рыжий замечает, что сидит на подоконнике, а между его ног устроился Стервятник. Крыс постепенно расплывается в улыбке — не его привычной, выученной, а настоящей, искренней — ведь птице хочется показывать только такую. Глаза постепенно наполняются слезами, он прижимает молодого человека к себе, чтобы он этого не увидел. Рыжий наконец впервые ощутил счастье. Теперь ему больше не нужен никто.