Мимики

      Утро выдалось у Мишутки на десять из десяти! Во-первых, если ему и снились кошмары, он их не запомнил. Во-вторых, он не предавался стыдному для себя ночному зажору. Да, первым делом, как проснулся, он чуть не кубарем слетел на первый этаж к заветному холодильнику, однако можно было-таки зачесть, что какой-никакой прогресс имеется.       Вкус и аромат угощений не полинял ни на йоту, наливочка каждым своим глоточком являла чистый искрящийся восторг – Миша быстро привыкал к хорошему, и, вопреки ожиданию, привычка не понижала качества этого самого «хорошего».       Насытившись сполна, он аккуратно за собою всё вымыл да прибрал. Налив себе ещё «фирменной» в высокий бокал, с комфортом уселся на диване, обложившись подушками. Это было то самое время, чтобы как следует подумать обо всём произошедшем и рассказанном ему накануне, но… лениво как-то. Бездумно скользя чуть сонным взглядом по уютной комнате, Миша неожиданно напоролся на некий предмет, лежащий тут же, рядышком на диване, который до того был, видимо, скрыт одной из подушек. Предмет был странным, инородным, совершенно не вписывающимся в нежно-пастельную обстановку убранства, небольшим и плоским, аскетично прямоугольным, искусственно чёрно-зеркальным.       Потянувшись к непонятной штуковине, Мишка осторожно взял её в руку, поражаясь, насколько она неестественная и мертвенная какая-то. Повертев и так и эдак, случайно продавил подушечкой пальца вглубь этого предмета какой-то узенький прямоугольник сбоку… Сознание вдруг прострелило насквозь! «Мобильник! Это мой мобильный телефон!» Уже целенаправленно понажимав на нужные кнопки, Миха убедился, что тот разряжен в ноль. «Почему же я его сразу-то не признал? Совсем спился, что ли?! Хотя… каким образом, если я как такого спиртного в последние дни вовсе не пью… Сладкая вата в голове с едва наметившимися вновь извилинами напитывается настоем из трав, ягод и кое-каким особым ингредиентом. То, что я с этого слезть теперь не смогу, мне пояснили, а вот как я дальше буду жизнь жить с такой зависимостью – нет. Ужас натуральный, стопроцентный, а я, медведь лопоухий, почему-то не боюсь…»       Мишаня небрежно откинул молчаливую мобилу, практически мгновенно после этого о ней забыв, и с кайфом отпил с полбокала. Вновь убаюканное сознание стало неспешно ощупывать взором эстетичную обстановку вокруг, на сей раз остановившись на картине со стены напротив. Написанная вроде как маслом, она запечатлела крупным планом нежно-розовые цветы орхидеи на тёмно-зелёном фоне. Залюбовавшись талантом художника, Миша склонил голову чуть набок, переводя глаза с лепестка на лепесток, наслаждаясь гармонией красок и форм, однако… а что именно «однако» он толком-то сказать и не мог. Тем не менее было нечто странное в этом полотне, некий… подвох? Если приглядеться повнимательней, то наверняка удалось бы найти разгадку или хотя бы зацепку, но веки уже сами собой смежались в непреодолимой тяге ко сну… Несмотря на это, на сей раз Михаилу упрямо захотелось внести хоть какое-то разнообразие в то, как он коротает время до долгожданной встречи с Каем, когда вновь можно будет увидеться с ним, соприкоснуться, состыковаться.       Мишаня несильно пошлёпал себя по щекам, освобождаясь от морока, после чего допил бокал, нашёл в себе силы встать, налить ещё «фирменной» да выйти на свежий воздух, тем паче, что и погодка была чудо как хороша!       Распахнув входную дверь, он огляделся и был приятно удивлён, что крытое крыльцо не ограничивается только парадным входом, а заворачивает за угол. Там его ожидал дивный закуток: на деревянном настиле боковой веранды помещался изящный стол с букетом живых цветов в причудливой вазе, вокруг стола располагались затейливые кованые стулья с пухлыми подушками на сидениях, поодаль занимало место плетёное кресло-качалка, а в самом торце – постамент с воздушным матрасом во всю ширь. Посередине веранды имелась лесенка, по которой можно было спуститься в чудесный, пышно цветущий сад, где под каким-то плодовым деревом стояли необычные качели: металлический каркас в форме половинки яйца, оплетённый тёмно-коричневым синтетическим шнуром, удерживался короткой цепью на металлической же дуге с круглым устойчивым основанием.       Квартирному Михаилу приходилось опробовать подобные качельки только единожды, когда он чутка под мухой таскался с наполняемой закупками тележкой по гипермаркету Лента с уже бывшим теперь парнем. Отдел с дачной мебелью и принадлежностями притянул его тогда слово магнит. Все эти, наверняка китайские, поделки продёрнули его тоскливым умилением, ощущением маленького оазиса комфорта, мечтой о любви, которую пропитывает летняя нега… Тогда чуть пьяненький Миха плюхнулся в такое вот «яичко», снабженное большой круглой синтепоновой подушкой в бирюзовом чехле. Было здорово и весело! Правильно рассчитанное прозорливыми китайцами основание выдержало его немалый вес стоически – Мишутка даже покачался в них немного. А потом… подошёл «бывший» и кратко напомнил ему, что он «жирная свинья» и, ясное дело, «позорит его на весь магаз»…       Не сомневаясь ни на миг, Миша спустился в сад и утопил свой внушительный зад в тоже синтепоновой, но более плотной и объёмной подушке, уверенно раскачавшись. «Ка-айф!» Жадно пригубив наливки, на миг призадумался, куда бы деть бокал, как увидел отчасти скрытый в раскидистом кусте справа искусно резной деревянный столик: круглая столешница венчала изогнутую спиралью ветку-ножку с цветками классической орхидеи. Поцокав языком от восхищения, Михаил аккуратно поставил бокал на лакированную поверхность дивного предмета ручного труда. Поёрзав, съехал чуть пониже на подушке, удобно откинул голову и… спустя пару упоительных минут, наполненных запахом цветов, шелестом листвы и щебетанием птиц, сладко-пресладко задремал.       Просыпание ближе к вечеру было подобно взмаху крыльев бабочки – лёгким и порхающим. Никакой прежде полагающейся боли в спине или шее не имелось, а с ног будто сняли былую тяжесть. Лениво моргая, улыбаясь сам не зная чему, Мишка потянулся за недопитым бокалом, но, приглядевшись, увидел утонувшую в нём мошку. Наклонив фужер набок, выловил на кончик пальца мелкий трупик, покрутил, со вниманием разглядывая очередную жертву наливки. «Ноль процентов осуждения, сто процентов понимания, сестрёнка. И знаешь что? В масштабах вселенной разница между тобой и мной ничтожна. Пью в твою честь, моя маленькая прелесть!» — подумал он, осушая сосуд до дна. Пребывая в уютной философичной меланхолии, Миша плавно слез с качелей и, подойдя к какому-то балующему его взор крупными фиолетовыми цветками растению, бережно переместил мёртвую мошку со своего пальца на бархатистый лепесток. Отдав последние почести подобным образом, он потопал в дом принимать душ.       Намывшись, побрившись и всё такое прочее, вошёл в комнату, прикидывая, что ему сегодня надеть. В одном и том же ходить как-то не хотелось, да ещё припомнилось, что рубашку вчера испачкали наливкой, когда его отпаивали после поцелуя с Каем. «И ведь это писец как стрёмно, что меня нужно было отпаивать после всего-то поцелуя, пусть даже и с великолепным Каем! Но об этом как-нибудь потом, потом…» Прикинув, что вчерашние чёрные джинсы вполне себе ещё годятся, Мишаня надел их как-то совсем уж легко. В поясе было излишне свободно, поэтому он затянул ремень туже, чем давеча, из-за чего получился комичный эффект «фонарика» – ниже талии собрался пузырь. Та-ак… одежда становилась всё свободнее, значит, он продолжал худеть вопреки всякой логике и законам физиологии человеческого тела… Однако сейчас Миху более всего напрягало то, что ему не во что одеться!       Досадливо цыкнув, он развернулся к платяному шкафу и тут заметил на нём приклеенный розовый стикер в форме сердечка. «Уважаемый гость! Вся одежда в этом шкафу в вашем полном распоряжении! Приятного отдыха!» — возвещала надпись на нём. Михаил чуть прикусил щёку изнутри, маясь стеснением, да полез обследовать содержимое мебели. А там на полках и на вешалках было всё, что может только понадобиться мужчине, начиная от носков с трусами всевозможных расцветок, заканчивая полноценными комплектами органично подобранной одежды. Мише сразу приглянулась чёрная футболка с кислотно-жёлтым принтом, изображающим истекающую вязкими, словно мёд, подтёками надпись «Thirsty». К ней в пару на вешалке висели чёрные спортивки, зауженные книзу и с такой же ядрёно-жёлтой тонкой полоской по боковому шву. Обычно Мишутка опасался носить спортивные штаны вне дома, упреждая тем самым претензию из серии «штаны есть, а спорта нету», но… эти оказались такими приятными на ощупь, что в них наверняка будет удобно и не жарко. Кроме того, некая часть его сознания отметила тот факт, что одежда в гардеробе явно значительно меньше по размеру той, что он носил уже многие годы… Короче, жажда комфорта победила все комплексы, так что Мишаня напялил штанцы, которые сели как влитые вкупе с провокационной, по его будничным меркам, футболкой.       Закрыв дверцу шкафа, он, оказавшись лицом к зеркальной её поверхности, залюбовался собою в этих обновках. Очевидно, что толстяком он более не был, так только – чуть полноватым: увесистые щёки сдулись, второй подбородок испарился словно по волшебству, отчего явственно очертилась весьма удачная линия подбородка. На фоне таких преобразований проступил аккуратный контур манящих губ, ну а глаза… «Нет, в глаза себе заглядывать нельзя! Иначе снова услышу, как я истошно ору. Возможно, я прямо сейчас агонизирую от боли и ужаса, возможно, всё это моя постмортальная галлюцинация. Главное, что спастись мне уже точно не удастся в первую очередь потому, что я сам спасенья не ищу». Выудив из заправленных за ухо волос одну кудрявую прядку, Михаил завернул её вокруг пальца, отчего та скрутилась тугой пружинкой – это было игриво, под стать настроению.       Спустившись на первый этаж, он ощутил привычный уже голод, но тот пока не был невыносимым. Подумав, что скоро и так окажется в избе-пагоде, где по любому наестся до отвала, только наливки себе плеснул. Выйдя в прихожую с пригубляемым бокальчиком в руке, скептически глянул на свои туфли – они совершенно не вязались с сегодняшним его аутфитом. Бросив взгляд на узкую длинную тумбочку, увидел ещё один стикер сердечком. Уже даже не читая его содержимого, потянул за ручку. Тумба открылась хитро, выдвигая навстречу ячейки с парами разнообразнейшей обуви, – то, что она будет по ноге, он не сомневался. Выбор пал на чёрные кроссовки с чёрной же толстой подошвой, текстильным верхом, украшенным жёлтыми декоративными шнурками и вставками. Погрузив ступни в невероятно удобную обувку, Михаил распрямился, намереваясь выдвинуться в путь, как его продёрнуло сногсшибательным ощущением присутствия!       За всеми этими переодевашками в стиле Мэри Сью, он упускал из фокуса внимания ставшие уже совсем привычными «нити Кая», зато в этот самый миг обнаружил их практически сжавшимися, а самого Кая… Спешно распахнув входную дверь, увидел на нижней ступеньке крыльца сияющего улыбкой парня. Распираемый юношеским романтизмом, переживаемым им по непонятным причинам в зрелом уже возрасте, Миша выскочил к нему. Остановившись на ступеньку выше, заворожённый красотой, охватил лицо Кая ладонями, мягко вжав большие пальцы в кокетливые ямочки на щеках. Тот в ответ заглянул в самую душу своими ярко-зелёными вытянутыми газищами. Ветерок подхватил лёгкий завиток сочно-рыжих волос длинной чёлки и, наигравшись вволю, бросил его на лоб парню. Миха потянулся поправить… «Стоп! Что?!.»       — Кай?       — Да, малыш.       — Ты чего такое с волосами делаешь? Надеюсь, не перекрашиваешь их каждый день, а то ведь это очень вредно для них, насколько я знаю. И глаза… Это линзы цветные, да?       — Тебе не нравится? — немедля напрягся красавец.       — Мне нравится! Всё и по-всякому в тебе нравится! — искренне заверил Михаил. — Просто… зачем? Я ведь и так от тебя без ума! А ещё я запутался, какие цвета твои, ну, от природы.       — Хм, от природы? — загадочно улыбнулся Кай и, взяв спутника за руку, потянул за собою в путь, неспешно продолжая беседу. — Знаешь, все они от природы. Я вообще любым для тебя могу стать – и всё это будет от природы. Каким бы ты меня хотел видеть?       — Я уже вижу тебя таким, каким бы хотел! Каким… хочу.       — Я тоже, — счастливо замурлыкал зеленоглазый, остановившись на момент, чтобы поцеловать внутреннюю часть ладони своего «медвежонка». — Но надо быть терпеливее. Мы же ведь с тобою сможем потерпеть, сближаясь по чуть-чуть, – правда?       — Правда, — зарделся от таких деликатных нежностей Мишаня, но, продолжив путь, всё же озвучил тревожащее: — Правда, если у меня на это самое «по чуть-чуть» есть время.       — Есть. У нас с тобою теперь вообще очень-очень много времени, ну, в определённом сравнении, конечно.       — Наше персональное «долго и счастливо»?       — Оно самое.       — А как же остальные?       — А какое тебе дело до остальных? Остальным же не было дело до тебя.       — Верно, но… это как-то не по-человечески.       — Вот как? Ну, а если ты более не такой, как все человеки?       — Чего?! А какой я теперь тогда?       — Теперь ты моя половинка.       — Половинка шестого?       — Что? Не понял.       — Да я тоже себя не до конца понял, если что. Это я так – смущение прячу за неудачной шуточкой.       — Вот как. А пошути ещё раз, пожалуйста.       — Думаешь, со второго раза у меня ловчее получится? Что ж, извольте: чтобы быть твоей половинкой, меня самого, для начала, надо бы ополовинить.       — Так ведь примерно это с тобою и произойдёт. А что в этом смешного?       — Как выясняется… ничего. Ты же шутишь сейчас, да?       — Я не умею шутить, малыш.       У Миши мурашки побежали по затылку и спине, словно опять в летнюю пору ему за шиворот напихали колючего снега… Ему бы расспросить точнее, что вообще означают все эти слова, но страх, такой похожий на ледяную стужу, сковывал все робкие побеги любопытства.       Тут по дороге, ведущей к лесу, стали попадаться другие парочки-троечки. Все они состояли из кого-то восхитительно прекрасного в тёмно-зелёном, кто кокетливо сопровождал кого-то уже порядком осунувшегося, с серым лицом и чернотой вокруг запавших глаз. И более всего пугало, что глаза эти горели словно угли на ветру, так что Михаил малодушно решил переключить своё внимание, спросив:       — Кай, что с ними со всеми происходит? Ну, с гостями.       — Мы кормим их, они кормят нас. Но мы едим быстрее и больше.       — Значит, им не поспеть за вами?       — Нет, за нами им никак не поспеть.       — И что случится, когда они совсем отстанут в этом непонятном забеге?       — Всё случится как всегда, эти циклы длятся веками. Не изводи себя понапрасну, малыш.       Можно было бы дожать, да чего там – нужно было дожать! Выяснить, чёрт побери, что тут у них вообще происходит! Вот только Мишка нутром чуял, что пока что не готов узнать большее… ну, или банально трусил узнать большее. На данный момент всё ещё получалось балансировать на самой кромке у пропасти познания, цепляясь за длинные пальцы красавца Кая, оттягивая до поры до времени своё неизбежное падение. «А времени у меня теперь много… или же это скрученная спиралью лента Мёбиуса, иными словами – иллюзия нескончаемого времени?»       Впереди засияли дивные огоньки гирлянд, стали слышны манящие звуки музыки, и вот тут Миша и думать позабыл обо всех экзистенциальных вопросах теперешнего своего бытия, ведь его накрыло лютым голодом! И был он настолько жутким, будто бы его желудок обратился в огромную зубастую пасть, которая теперь яростно терзает все соседствующие органы, пожирая их вместо полагающейся пищи!       Кай, безошибочно считавший это состояние, как-то умудрился перенести практически всю тяжесть Мишиного тела на себя и быстро довести его до заветной пагода-избы, а там шустро доставить на второй этаж и усадить за стеклянный столик.       — Ты чего – дома ничего толком не ешь?! — возмутился вместо приветствия Ян, глядя, как Миха глотает, не жуя, еду, немедленно поданную ему на бледно-розовом фарфоре.       — Ну, я же поясняла уже, а вы мне не верите, — раздражаясь, закатила Соня глаза. — Они все радуются, что начали худеть и боятся этот эффект спугнуть, лишний раз поев.       — Мы же делаем всё возможное, чтобы они худели хоть чуточку медленнее, а они, напротив, стремятся этот процесс ускорить. Зачем?! — негодовал «ангелок».       — Затем, что люди! — гаркнула на него «злюка». — Ещё бы вам понять, как можно ненавидеть самого себя за то, как выглядит твоё тело! М-м?! сложно, да?! Воображалка ещё до такого не доросла!       — Успокойтесь уже оба и дайте ему поесть, — тихо, но жёстко потребовал от парочки Кай, и те, к удивлению постепенно приходящего в себя Михаила, его послушались, разом умолкнув.       Уместив в себя какое-то невероятное количество еды, Миша наконец-то расслабленно откинулся на спинку стула, попивая из изящного хрусталя наливочку, поданную ему Каем. Не задумываясь, он случайно остановил свой блуждающий взор на прямоугольном столе бокового балкона, за которым сидели «местные и прелестные» в тёмно-зелёном да разной степени потрепанности «гости дорогие». Кто-то кого-то романтично держал у себя на коленках, а кто-то, сидя на других коленках, кокетливо ёрзал. Многозначительные переглядывания, игривые подмигивая, искушающие улыбки, беззаботный смех… прикосновения, поглаживания, прижимания одного тела к другому. Тарелки – простые такие, но качественные – полны яств. Бокалы – простые такие, но качественные – искрят рубином «фирменной»… Кай кладёт руку Мише на бедро и чувственно сжимает его, как бы впиваясь пальцами в плоть сквозь тонкую ткань спортивных штанов. И тут «плюшевого медвежонка» рвёт по швам!       — Еда и секс – идеальные приманки, не правда ли? — с долей горечи от задетой гордости спрашивает он, вперившись злым взором в Яна.       — Безотказные. Матушка-природа подтвердит, — елейно соглашается тот.       — И во имя чего вся эта… затея?       — Во имя того же самого, что и всегда: питаться да размножаться. Всё на Земле под сей цикличный процесс заточено.       — Прям-таки всё?! — досадуя, заупрямился Михаил.       — Ну, давай я тебе напомню, как ты сам рассказывал о предметах и даже целых домах, которые источают ту или иную энергию? Сперва поглощают, затем излучают – чем тебе не разновидность пищеварительной системы?       — Хм, мысль интересная… а где же тут размножение?.. Стоп! Погоди… кажется, я сам понял: произведения искусства размножаются вдохновением! Они заражают людей желанием создавать их ещё и ещё!       — Рад видеть, что ты снова становишься умненьким, Миха, — по-отечески ласково заулыбался «херувим».       — Так… а гиблые места или вещи, — продолжил движение по туннелю откровения нахваливаемый, — заражают людей творить дальнейшее зло? Ха, так и есть! Это даже не вопрос – большинство мучителей самих мучили в детстве или юности… Неужто ли всё настолько примитивно в нашем мире? — расстроенно и скорее уж риторически вопросил Михаил.       — Во-первых, — тем не менее взялся отвечать Ян, — не примитивно, а базово устойчиво. Во-вторых, исключения имеются, но они, как ты возможно догадываешься…       — …только подтверждают правило?       — Именно.       — И кто это?       — Да мы так, только в общих чертах о них знаем, — сахарно усмехнулся Ян. — Нам не особо важно, а они не посчитали нужным отчитываться, что справедливо. Просто одно дело то, что может заметить и осознать бабочка-однодневка, и другое дело – столетняя черепаха, обнаруживающая других черепах или даже ещё какого-то более прокаченного долгожителя.       — Дай-ка я снова догадаюсь, что в данной системе временных координат бабочки-однодневки – это люди?       — Браво, Миха! — воссиял «ангелок». — Выпей ещё наливочки.       — А вы, получается…       — Мы, Миха! Отныне ты с нами един в данном аспекте.       — Я с вами тоже стал как столетняя черепаха?       — Верно.       — То есть Кай не шутил про то, что времени у меня с ним теперь навалом?       — Кай не умеет шутить, — весьма искренне, помотав головой из стороны в сторону, заверил его Ян.       — Ой, Мишель, давишь же на больное! — ворвалась в разговор Софи. — Я ей-богу пыталась, но как, блин, прикажешь им объяснить, что смех – это оборотная сторона слёз?! И что люди шутят, чтобы не рыдать!       — Ну, милая, я вроде как понимаю…       — Стоп! — прервал их Миша. — А то щас опять с мысли соскочим. Так кто вы?! В том смысле – кто вы, блядь, вообще такие?! И только не надо мне вновь заливать про «золотую молодёжь» – больше не поведусь на эту отмазку. Кто вы, Ян?       — А-а, тебе название нужно. Людям так важно всё как-то обозначить, классифицировать, навесить ярлычок, положить на соответствующую полочку… Ты только не подумай, что это упрёк, – просто озвучивание факта, что вы такие. И ведь вы такие одни. Все остальные просто живут, просто существуют. Ни одной пчеле не приходит в голову подойти к другой пчеле и сказать: «Знаешь, кажется, мы с тобою – пчёлы!»       — Ха, прикольно. Это вообще-то была неплохая шутка – сам придумал?       — Если бы, — устало и раздражённо уточнила Соня, — у меня подрезал.       — Понятно. Но чего там всё-таки по названию – оно есть? — продолжил допытываться Мишка.       — Есть. И не одно – люди много чего придумали. Только давай уже не сегодня, — с мягкой настойчивостью отрезал Ян.       — Чего это?!       — Ты же уже насытился?       — Я? — удивившись переходу в разговоре, Миша тем не менее рефлекторно пощупал свой непривычно плосковатый живот и заверил: — Да, сытый сполна.       — Во-от, а Кай голодный, очень голодный.       Михаил перевёл взгляд на красавца-парня, в моменте поражаясь до глубины души, что в течение всего этого общения с Яном и Соней совершенно позабыл о своём зазнобушке! «Впрочем, разве ж мы отслеживаем каждый свой вдох и выдох? Или прислушиваемся каждую секунду к ударам собственного сердца? Нет! Вот и Кая я так воспринимал до того, как перевёл луч внимания с разговора на него непосредственно. Получатся, Кай стал частью меня? Тогда почему эта часть меня голодна, если я только что так плотно поел?» Возможно, Миша ещё до чего такого додумался бы, но тут Кай переплёл его пальцы со своими, настойчиво потянув за собой. «Медвежонок» сладко поплыл от этого прикосновения и ведомый своим чудесным проводником послушно полетел следом словно окрылённый.       Тот вывел его на улицу, прямо в бархатные сумерки белых ночей, в драгоценно краткую пряную мягкость и теплоту распаковавшегося лета Ленобласти, а там повлёк к дальнему чуму конусной формы.              Пол в чуме был упругим и мягким – Миха ощутил это всем своим опрокинутым на спину телом. По окружности низа проходила светодиодная лента, которая и подсвечивала стены-мембраны тем самым загадочным лиловым цветом. Всё вкупе рождало ассоциацию с пребыванием в некоем коконе, защищающем и пленяющем единовременно.       Михаил сделал попытку приподняться на локтях, но тут к нему прильнул Кай, жаля поцелуем куда-то в область сонной артерии, тем самым сведя к нулю даже незначительные попытки своего «малыша» к бегству. Пока молоденький красавчик ласкал да нацеловывал послушно подставленную шею, словно бы плавящееся и растекающееся сознание Мишки успело додумать мысль о том, что, возможно, именно вот такое состояние наркоманы переживают, называя его «мажет».       Обжигающе горячая рука Кая, скользнувшая сразу под резинку спортивок и под бельё, крепко обхватила истекающий и изнывающий член – вот с этого момента Миха, как он есть, исчез… На его месте возникла сложно устроенная, выходящая далеко за границы человеческой физиология, искрящаяся от запредельного удовольствия! Изредка, буквально на секунду-другую, удавалось вытащить самого себя из всего этого вихря ощущений, и тогда можно было уловить то самое настойчивое движение идеальных пальцев по набухшей от пульсирующей крови плоти. Получалось издать протяжный или резкий стон, даже осознать собственное дыхание и вибрацию голосовых связок, на миг зафиксировать внимание на напряжённых мышцах бёдер, спины и ног, совершающих отчаянное движение навстречу тому томительному жару, что растекался по новообразованным в его теле руслам от зоны паха…       Некая часть этой трепещущей системы сигнализировала о практическом достижении ею пика наслаждения, но её сдерживала, как могла, другая – стремящаяся растянуть всё это хоть сколько-нибудь ещё во времени, ведь процесс был столь потрясающе вкусным, упоительным, сплошным экстазом гурмана! Однако каждая секунда этого блаженства высасывала все соки, выжимала саму жизнь капля за каплей… Словно измотанный марафонец на финишной прямой, сердце отчаянно гоняет практически пустопорожние эритроциты, которым не удаётся полноценно зачерпнуть кислорода из столь поверхностного, заполошного дыхания. Мука стала неотличима от неги, взнузданные до предела нервы выдают свой финальный нейро-медиаторный электрический фейерверк!.. Теперь всё, теперь, видимо, смерть, ведь пережить подобные перегрузки простому медвежонку Мише вряд ли под силу…       Лиловая мембрана купола сгущается, саваном обволакивая со всех сторон, опустошённость укутывает и топит ласковой, но необоримой тьмой… тьмой, тьмой…       Это было тревожащее тянущее ощущение. Боль как таковая не проступала, но не потому, что её вовсе не было, а из-за заглушаемых сигналах о ней, которым попросту не позволяли достичь головного мозга. Михаил с трудом поднял тяжелейшие веки и потратил некое, не поддающееся измерению время на фокусировку плывущей перед глазами картинки. В итоге она его не обрадовала, лишь подтвердив его опасения: крупные косые стежки бежевой толстой нити остались целыми только на груди, а ниже, на животе, были уже распущены… точнее, на бывшем животе, так как его – пухлого и мягкого когда-то – уже не наблюдалось; по обеим сторонам провисали беспомощные лоскуты коричневой плюшевой ткани, которой более не было чего обтягивать. И это ещё даже не предел, ведь длинные красивые пальцы продолжали щипками тащить из его нутра клоки синтепоновой набивки.       — Кай…       — Не беспокойся, малыш, — ласково улыбнулся ему парень, заложив на щеках стратегические ямочки, — ополовиню – и всё.       — Да я уже – всё, Кай!       — Не драматизируй. Или ты шутишь? Ну, в таком случае я не понял. А пошути ещё раз – давай?!       — Сейчас я смогу лишь завопить от ужаса.       — А разве есть разница?       — Видимо, нет… Нет, Кай, не-ет!!!       — Чш-ш, Миха, ну-ну, уже всё, всё позади, — убаюкивал Ян, поглаживая его по голове. — Личинка! Что с него взять?! Пожадничал, малолетка, – весьма типично для них, они вообще ненасытные. Растущие пубертатные организмы, как у людей – понимаешь?!       Мишка понимал: сейчас он опять «у себя» в люксе «Орхидея», лежит на диване первого этажа, рядом сидит наседкой Ян, а поодаль стоит Сонька – злая как чёрт! Такая же отстранённая и осатанелая, как тогда, в машине, когда они его только заманили и вывезли в эту их Кошницу… «Будто бы это было давным-давно, целые века назад…»       Михаил захотел поднять корпус, сесть повыше, но замер, заметив на сгибе локтя воткнутую в его вену иглу. От стального острия тянулась полупрозрачная гибкая трубочка прямиком к подвешенному пластиковому мешочку с ярко-рубиновой жидкостью.       — О как… теперь уже и капельницы со своею «фирменной» заряжаете, — почти безразлично констатировал он.       — Не только вот теперь, а периодически прибегать приходится, — с бездушной бюрократической ответственностью заверил любезный Ян.       — Мне пох… свали нах…       — Что? Не понял.       — Его с души от нас воротит, — сквозь зубы пояснила натянутая как струна Софи. — Давай уйдём уже! Ему надо одному побыть, понимаешь?!              Оставшись один, Миша в некоем отстранённом душевном провисании пронаблюдал, как последние капли настоя из трав, ягод и ещё чего-то такого пугающего, но «натурального» скатились вглубь его тела. Выдернув из себя уже ненужное стальное жало, с трудом поднялся с дивана. Сейчас ему не просто хотелось спать – по ощущениям он будто не спал целый год… да только будоражила одна упрямая мысль, подобная маленькому родниковому ключу, стучащему и тем самым настойчиво пробивающемуся сквозь толщи почти смертельной усталости.       Михаил подошёл практически вплотную к полотну картины на стене, изображающему обворожительные орхидеи на тёмно-зелёном фоне. Горящие воспалённые глаза метались от лепестка к лепестку, от мазка к мазку, пока не напоролись на… пилу! «Ну, типичная же пила а-ля «Дружба» советского образца, только не холодно-стальная, а гламурно-розовая и оттого ещё более ужасающая!» Ведя взор вдоль этого безжалостного устройства, способного причинить чудовищную боль, Миша обнаружил выше две зыбкие вытянутые чёрточки и тут же понял, что смотрит прямо в глаза одному из самых лукавых хищников на планете – орхидейному богомолу…