Гадание — всего лишь способ открыть то, что тебе уже известно

Сигарета истлела до фильтра, осыпав пеплом недавно помытые кроссовки. Юра громко выругался, сорвал листок подорожника и попытался убрать пепел без последствий для обуви. Но даже при больших стараниях всё растерлось, оставив грязный след. Юра выругался еще раз. Сам не понял на что — на сигарету, про которую он забыл из-за потока мыслей, или на кроссовки, которые не желали оттираться. Справедливости ради, раздражало всё. Пепел, погода, солнце, ветер, ткань одежды и зевота после пары часов сна за всю ночь. В голове метались слова Ани. Что-то в его голове отчаянно не сходилось. И это «что-то» прогрызало в его голове огромную такую дырень. Размером прямо с этот чертов лист подорожника. На периферии витала мысль, что в эту сказку о взаимных чувствах он не может поверить по той простой причине, что давно от нее открестился. Это всегда так — если долго за что-то бороться, потом остываешь к самой идее. К Ане он не остыл. Остыл к мечте о взаимности. А теперь что? Раскапывай, Юра, всё, что запрятал на своём чердаке, доставай эту мечту, стирай с неё пыль и возрождай её к жизни. Будет твоим личным Франкенштейном. Юра был хорошим инженером, но никак не биологом. Как он должен что-то возрождать? А может он просто боялся. Этот вариант он отвергал ещё охотнее. Страх очень эгоистичный, страх, что с ним поиграют и выбросят. А он останется один никому неугодный, как заржавевший танк. С другой стороны, кто запрещал ему бояться? Обычные люди испытывают страх и сильнее, хотя испытывать симпатию к кому-то могут и несколько недель, а не десятков лет. Юра встряхнул голову. Ещё и сигарета та была последняя. Внутренний голос спорил сам с собой. Одна сторона упорно уговаривала бросить это дело, жить как раньше и забыть то признание Ани как сон. Другая утверждала, что стоит успокоиться и спокойно сделать шаг вперед навстречу любви. Юра, по крайней мере, сейчас, хотел стоять на месте, а ещё лучше закрыться дома. А ещё лучше в танке, чтоб наверняка. От размышлений его отвлекло шарканье чьих-то ног по дороге. Гуляя по окрестностям Челябинска он забрел на самые окраины и сейчас сидел на какой-то хлипкой скамейке на обочине грунтовой дороги. Подняв взгляд, он увидел перед собой девушку лет двадцати. — Я заметила, что вы тут уже давно сидите, — голос у неё был спокойный и довольно высокий. — Мне вас проводить? Юра нахмурился. Девушку он не знал, как и остальных людей в радиусе пары километров. — Куда вы хотите меня провести, если не секрет? — раздражение спрятать не получилось, но девушка, казалось, внимания не обратила. — Ну, я подумала, что вы к моей бабушке, — судя по всему, она действительно удивилась. — Понимаете, те, кто тут не живет, приезжают сюда только к ней. А местных я всех знаю в лицо. Вы не из них. — Я гулял, — бросил Юра, потянувшись к пачке сигарет в кармане, но вовремя вспомнил, что она пустует. — А что это у вас за бабушка такая? Торгуете чем-то? — Нет, она ясновидящая, — девушка махнула кистью руки, словно эта информация была из разряда очевидных. — К ней ездят за советом. — Ясно, людей на деньги дурите. В любое другое время Юра, конечно, избежал бы комментариев, но взвинченный сейчас до предела, язвительность вылезла сама собой. Ну, правда, навидался он уже этих бабок с Рен-ТВ, которые предсказали и метеорит, и возвышение страны к 2005, 2010 и теперь к 2025. Серьезно, лучше бы хоть одна предсказала, что Челябинск станет столицей, а Московский подавится местными беляшами, это было бы куда приятнее. — Это не так, — отчеканила девушка. — Моя бабушка, Ефимия Николаевна, никогда за свою жизнь никого не обманула. Все, кто просил помощи, её получали. — Прости, конечно, но мне сейчас не до вашего успешного экстрасенсорного бизнеса. Девушка замялась, словно уже собиралась уйти, но вдруг выпрямилась перед ним вновь. — Между прочим, я не просто так подошла. — А что такое? — спросил Юра, явно уставший от неё. — Бабушке сегодня сон снился, — начала она, нагоняя интригу. — Она утром сказала, что там был черноволосый юноша, молод лицом, стар опытом. Ещё сказала, что его «юное лико тяготит тревога, исчисляемая веками». Я, конечно, не думаю, что ты похож на человека с огромным жизненным опытом, но ты единственный парень с черными волосами за сегодняшний день. Юра замер. Нет, все предсказания это, конечно, бред сивой кобылы. Но откуда такие суждения про вековую историю? Он поднял глаза, оглядывая девицу. Выглядела она самым обычным образом. Нет, не могла её бабка знать что-то про него. — Иногда внешность обманчива, — Юра тихо посмеялся, пытаясь скрыть замешательство. — Согласна, — хмыкнула девушка. — Так идем? — Куда? — К бабушке. — У меня нет с собой денег. — Мы принимаем переводами. И я сделаю тебе скидку — вместо пяти тысяч будет три. Только из-за сна. Татищев задумался. Честно признаться, пойти ужасно хотелось. Любопытство било через край настолько, что он даже на минутку забыл про Аню. Молча кивнув, он поднялся и направился с девушкой вперед. — Меня, кстати, Люда зовут. — Юрий. До дома они дошли быстро. Ничего примечательно не было — обычный старый дом без облицовки. Бревна все потемнели и сильно контрастировали с белыми рамами пластиковых окон. Жили они явно не богато. Почему-то в Челябинске появилось больше доверия. Люда провела его внутрь. Пахло благовониями и ячневой кашей. Комнаты были маленькие. В одной из них сидела старая женщина, вышивавшая икону. — Бабуль, я нашла юношу, что тебе сегодня снился, — Люда присела к ней, обращая на себя внимание. Юра неуверенно мялся в доме, не зная, сесть ли ему или остаться стоять, а может вообще уйти. Но девушка махнула ему рукой, приглашая сесть напротив, за стол. Ефимия Николаевна убрала вышивку и внимательно оглядела Татищева. — Я видела, что моя внучка приведет тебя, — хрипло проговорила она. Голос, несмотря на возраст, был властный и уверенный. — Скажи своё имя. —Юрий. Юрий Иванович. — Ты очень интересный человек, Юрий, — проложила она, взяв его руку в свою. — Не знаю почему, но твой внутренний мир сильно разнится с твоим внешним видом. И знаешь ты куда больше, чем кажется на первый взгляд. Челябинск задумался. Возможно, старуха просто пыталась выразить глубину его души, мол, какой он на самом деле золотой человек. Но внутренний голос уверенно намекал, что всё это выглядит слишком правдоподобно. Неужели встретил настоящую гадалку? — Юрий, я вижу бурю в тебе. Что-то неспокойное. Скажи, что тебя привело ко мне? — Вообще-то, — Татищев помедлил, — я к вам целенаправленно не шел. — Все жизненные пути идут не без причины, — возразила Ефимия Николаевна. — Если ты пришел сюда, значит того хотела твоя судьба. Юра сдержал усмешку. До чего, до чего, а до его судьбы было далеко не то что ей, но и ему самому. Слишком уж много факторов играло свою роль в ней. Но что же, если она так хочет помочь, то пусть. Не зря же он сюда притащился, в конце концов. — А что я могу спросить? — Спроси то, что волнует, — пояснила женщина, ожидая. Долго думать не пришлось. — А можете мне подсказать про любовь? — Юра вдруг смутился, но быстро собрался. — Понимаете, последнее время столько новых обстоятельств… Челябинск собирался объяснить то, что у него произошло, но Ефимия Николаевна его перебила. — Вижу-вижу, — она похлопала его по руке. — Вижу девушку. Красивая. И тоже жизнь у неё необычная, прямо как у тебя. Юра многозначительно кивнул. Та явно говорила про Камскую. — Сердце твоё тянется к ней. Любишь её не первый год, — старуха сделала паузу. — Что-то темное вижу. Обман. — Почему? — Юра встрепенулся. Он уже и думать забыл, что изначально во всё это не верил. — Какой обман? — Тебя обманула, не со зла. Сердце у неё тоже терзается. За тебя переживает. Татищев запутался. Так она его обманула или нет? Почему тогда переживает? — Вижу мужчину, — вдруг сказала Ефимия. — Статный такой, важный человек. Власти у него много. Катюха? А он тут причем? Юра нахмурил брови — про любовь же спрашивал, Екатеринбург-то тут каким боком? Или это не про него? Да нет, точно про него, про кого же ещё так можно сказать? — Переживает очень, — как-то болезненно прошептала женщина. — Боль чувствую сильную. — Боль? Он заболел? — Юра совсем потерялся во фразах Ефимии. С Аней-то что? Так резко на Костю переключилась, а он тут никак не по теме вопроса. — Нет, боль сердечная. Долгая боль, съедает его она, — реплика прервалась тяжелым вздохом. — Бабушка, может тебе воды? — встревожилась Люда, но женщина помотала головой. — Сердце у него не на месте. Боится потерять тебя и ту девушку. Но и видеться с вами не хочет. — Что? — Татищев откинулся на спинку стула. Похоже, зря он поверил гадалке. С чего вдруг такие выводы? Хотя про ребят она правильно угадала. — Почему не хочет видеться? — Больно ему, — повторила Ефимия, словно Юре давно было пора понять эту информацию. — Из-за тебя больно. Женщина замолчала, но руки не отпустила. Более того, взяла вторую и крепко задумалась. Что Люда, что Челябинск сохраняли молчание. — Очевидного не замечаешь, — неожиданно продолжила она ещё увереннее. — Гонишься за тем, что твоим не будет, а человека, что тебе отдал сердце, не замечаешь. — Это вы про кого? — Мужчина этот любит тебя. Искренне, самой чистой страстной любовью. Давно, вижу, очень давно. Юра застыл. Глупость какая-то. — А девушка? Её Аня зовут. — Девушка тебя не любит, — отрезала Ефимия Николаевна. — Любит другого, сильно, но не тебя. Сердце готово было выскочить из груди. Не могло быть такого, вот и всё. Аня ведь сама ему сказала… А про Костю? Да тут же вообще идиотизм. — Это неправда,— бросил Юра, уставившись на морщинистые руки ясновидящей. — Верь, не верь, а против судьбы не попрешь, — она отпустила руки. — Но пойдешь дальше за девушкой, будет худо. Не пересекаются ваши жизни. — Она мне недавно в любви призналась. — Вот и обман, — кивнула Ефимия. — Тяжелая у вас у всех троих судьба. Но не могу подробнее на неё взглянуть. Странная она, необъятная. Больше мне тебе сказать нечего. Татищева объяла прострация и смятение. Что всё это значило? Отправив девушке деньги, он попрощался и вышел на улицу. Вдохнуть свежий воздух было необходимо. Он направился по направлению дома. Сам не понимал почему, но слова об Ане его даже успокоили. Юра в глубине души подозревал это. Не могла она его любить, как бы он этого не хотел. Успел уже понять за столько лет. Он поговорит с ней позже, решил он. А Костя? Татищев достал телефон, ожидая весело рассказать то, какой бред о нем наговорила гадалка. Но стоило открыть чат, решимость пропала. Юра увидел предыдущие сообщения. Екатеринбург отвечал кратко, с огромными перерывами и, кратко говоря, внешне неохотно. Челябинск списывал всё это на предположение, что его завалил делами Московский. «Но и видеться с вами не хочет». Юра пожалел, что вообще поперся к этой бабке. Он вызвал такси до дома. Приедет, умоется холодной водой и поедет к Кате. Надо поговорить, он чувствовал. И о нынешнем общении, и о… гадалке. Это если получится. Время не слишком позднее. Успеет до того, как Костя ляжет спать. Хотя, последнее время он часто был онлайн и ночью. М-5 сопровождала его тысячей сомнений насчет этой поездки. Может, стоило ограничиться голосовым? Или вовсе коротеньким сообщением. У ЕКАДа об этом думать было уже поздно, поэтому Юра выдохнул и доехал до квартиры. В домофоне голос Уралова показался ему, мягко говоря, удивленным. Причем, неприятно удивленным. Но оставлять Юру на улице в одиннадцать часов вечера у него бы не позволила совесть, так что дверь открыл сразу же. На лице Кости отражалось всё то же, что Татищев уловил в голосе. И это напрягало его ещё больше. Уралов поздоровался, поинтересовался, как тот доехал, а затем молча сел за рабочее место, уткнувшись в какие-то отчеты по энергетике. В квартире сквозила тяжелая атмосфера, да и какая-то общая мрачность. Казалось, что всё это идет невидимыми волнами от самого Кости, который своим выражением лица и кругами под глазами сейчас вполне мог напугать кучку детей. А может и их родителей тоже. Все варианты каламбуров, которые Юра придумал для более легкого рассказа и диалога, исчезли без следа, как только он сел позади Екатеринбурга на диван. Теперь даже начать было тяжело. Но с горем пополам он всё-таки сумел рассказать, как вообще попал к гадалке. — Не знал, что ты так легко поддаешься на такое, — бросил Костя, больше для поддержания разговора, чем от искренней заинтересованности. — Я сначала думал, что это туфта, — ещё раз обозначил Юра. — А потом она начала говорить всё очень правдиво. — Например? — Она сказала, что девушка, которую я люблю, не любит меня и её признание было обманом. Это наверняка про Аню. Татищев готов был поклясться, что увидел, как спина Кости напряглась. Он весь словно замер. — С чего ты взял, что это правда? — голос то ли похолодел, то ли стал каким-то отстраненным. Лица не было видно, поэтому Челябинск не понимал до конца, как друг реагирует. — Да потому что это понятно было. Не первый же год я эту историю прохожу, — он выдохнул, думая, что сказать дальше, потому что Уралов молчал. Черт бы его побрал! Как надо помочь ему с диалогом, так всегда молчит как воды в рот набрал. — Про тебя она потом тоже сказала. Костя едва повернул голову. Повисло тяжелое молчание. Юре показалось, что ему с прокуренными легкими дышать легче, чем сейчас этим напряженным воздухом. — И что сказала? «Господи, я тебя что, на признание в особо жестоком убийстве десяти детей вывожу? Говори нормально. Мусора общаются добродушнее, чем ты сейчас», — подумал Юра, сглотнув. — Сказала, что… «И что? Так и выдать? А вдруг он обидится? Подумает, что я его пидором считаю. Но и по другому не знаю как сказать. Я ебал эти ваши разговоры. Ещё и мину состроил, хоть в триллере снимайся». — Да бля, такую странную вещь сказала. «И что ты молчишь? Спроси хоть, какую. А если я буду молчать, мы так и будем в тишине сидеть? Пиздец. Ладно, когда ты меня в телеге игнорил, но сейчас-то это ни в какие ворота. Катюш, я нихуя не выкупаю, хоть подсказал бы». — Прикинь, сказала, что ты меня любишь. «Ну, всё, Юр, сейчас он тебя выгонит. Вид у него такой, словно перед этим ещё и по ебалу проедется. Хотя, я с такими разговорами даже заслужил. И чего он молчит опять? Обиделся? Надо было дома сидеть, а не по гадалкам шляться. Не нравится мне всё это». — Прямо так и сказала? «Уралов, я тебе сейчас сам по креслу пну. Нет, блять, решил посмеяться, шутки сегодня у меня такие конченые, Урганта пересмотрел. Конечно, так и сказала, что за уточнения». — Ага, — хмыкнул Татищев. — Я сам удивился. До этого-то все говорила дело по делу. А тут выдала. «Опять молчишь. У тебя там че, не отчет, а клятва обета молчания на мониторе? Катюх, у меня реплики заканчиваются, давай подключайся». — И как ты отреагировал? «Заебись, Костя, у тебя вопросы. Ещё и тоном палача у плахи. Лучше бы дальше молчал». — А как на это реагировать? — Челябинск почесал затылок. — Она говорила так уверенно, я спорить не стал. Я вообще под впечатлением был. Ну, подумал, что странное предположение. Типа, ты же лучший друг мой. Вообще не в тему было это. — Не в тему? «Я сейчас понимаю, Кать, чуть меньше, чем нихуя. Что за экивоки? Говори конкретно, а». — Ну, это ведь неправда, вот и не в тему. «Давай послушаем шум компьютера, конечно. Помирай, Юра, от непонимания и нервов, а Костян помолчит. И в чате помолчит, и в жизни помолчит». — Конечно, неправда. «Это всё? Больше комментариев не будет? Да я Ане про успехи в живописи убедительнее заливал, чем ты сейчас. Хорошо, будем играть по твоим правилам». — Неправда? Можно ли замереть сильнее, если вы уже неподвижны? Уралову показалось, что сейчас он сделал именно это. — Я люблю тебя как друга. Как Сашу или Аню. «Настолько любишь, что аж общаться практически со мной перестал. Что ты темнишь? Ещё секунда и я поверю всем словам той старухи, а я ей верить сейчас пиздец как боюсь». — Почему тогда после моего рассказа о признании Ани, ты почти не общаешься со мной? «Юра, код красный, блять! Что это было?! Ты сам понял, что сказал? Он сейчас точно меня выгонит. Ну вот, он чернее тучи стал. А там уже некуда чернее было становиться. Из-за чего мне сейчас пугаться больше, из-за того, что я сморозил, или из-за того, что он слишком многозначительно думает?». — Юр, что ты хочешь от меня услышать? — Костя тяжело вздохнул, роняя голову на руки. «Что за резкая смена интонации? Катюш, как это понимать? Не заставляй меня думать, что «Битва экстрасенсов» это не просто тупая программа. Что я хочу от тебя услышать? А что ты сам сейчас подразумеваешь? Я тебя прошу, скажи, что все мои подозрения после той старухи это просто моя больная фантазия». — Не знаю. Объяснение. Верить мне той гадалке или нет? — А ты сам хотел бы ей верить? «Костя, ты вроде не еврей, чтобы вопросом на вопрос отвечать. Откуда мне знать. Я сейчас нервный срыв с твоим поведением заработаю и тогда мне уже ни во что верить не надо будет». — Катюш, я хочу верить в то, что правда на самом деле. А ещё я хочу, чтобы ты хоть что-то мне объяснил. И чтобы не как в девяностые. «Каждый раз на одни и те же грабли. Вот опять же сейчас ничего не объяснит». — Каково тебе было, когда ты решил, что Аня тебе соврала? — Эм, — Татищев замялся. — Неприятно. Она ведь прекрасно знала, как давно я люблю её. Могла бы и без этого обойтись. Ради меня хотя бы. Я с ней, конечно, поговорю. Может, что-то объяснится. Хотя, я думаю, что просто опять буду чувствовать себя как дерьмо. — А как ты чувствовал себя, когда она отвергла тебя первый раз? — Хуже. Гораздо хуже. — А если бы после у тебя не было бы шанса общаться с ней дальше? «Костя, я не тупой, я же вижу, что ты куда-то клонишь. Хватит про Аню, я про тебя спрашиваю. Только не говори, что это такие аналогии на нас с тобой». — Я бы не сидел как придурок молча и нормально бы поговорил со своим лучшим другом, которому доверяю больше чем себе. И уж точно бы не думал, что тот после такого перестанет с ним разговаривать навсегда. «Тормоза у меня работают так же, как на моей старой десятке. Блять, ладно, сказал. А что, если он реально из этих? Пиздец, как реагировать буду? Но это ведь Костя. Голова сейчас взорвется». — Это если бы этот друг не считал такие чувства «неправильными» и «психически-нездоровыми». «Потому что так и есть! Ты видел, что по первому каналу показывали? Стоп. СТОП! Подожди. Нет, ты ведь… Блядство». — Этот друг никогда бы не сказал такого лично о тебе. — Плохо в это верится. «Плохо верится? Ты какого обо мне мнения?! Если я твоего манерного Романова так называю, это ведь ещё ничего не значит. Ты же себя так не ведешь. А теперь ещё и я мудаком оказался. Замечательно. Ох, ладно, а сейчас-то мне что делать?». Юра поерзал на диване. Он уже даже не пытался унять дрожь во всем теле и дребезжащее сердце. — Я понял, — бросил Екатеринбург, вновь упираясь взглядом в монитор. «Что ты там понял? Господи, Московский прав, в тебе, и правда, никакого христианского милосердия нет, ко мне так точно. Сейчас ещё посмотрим, что ты понял». Одним движением Татищев поднялся с дивана и за пару шагов приблизился к креслу. Уралов медленно поднял взгляд. В ту же секунду к его губам прижались те, о которых он грезил двести лет. Смазано, странно и всё же. Это был поцелуй. Разорвавшийся так же быстро, как начался. Костя отвернулся, тяжело дыша. В глазах потемнело. — Не делай так больше, ясно? — прошипел он, закрывая лицо ладонью. — Почему? «Почему? Юра, у меня к тебе, к самому себе, столько, блять, вопросов. И «почему» это последний из них. Начнем с того, как ты вообще додумался до этого?». — Потому что ты не понимаешь, насколько это тяжело. Просто не делай. И вообще забудь об этом разговоре, я прошу. «Как только — так сразу». — Катюш, ты реально придурок. Пока Екатеринбург собирался с мыслями для ответа, Юра вновь оказался прижатый к его губам. Руки впились в плечи, не давая попыток отстраниться. Костя влился в поцелуй настолько осторожно, словно боялся, что в этот момент у него отберут не только возможность касаться этих губ, но и всё имущество, город и его самого. Рука Уралова с той же переходящей рамки осторожностью легла на шею Юры. Тот выдохнул от неожиданных новых прикосновений. Слишком хорошо. Слишком красиво. Слишком слишком. Юра отстранился первым из-за нехватки воздуха и кружащейся головы. «Это приятно и я даже думать не хочу о том, насколько. Это не должно быть так приятно. Но…блять, Костя, оказывается, правда красивый. Господи, лишь бы не узнал никто». — Если ты нальешь мне вискарика, я смогу говорить, — усмехнулся Юра, не понимая, истерический это был смешок или нет. Взгляд Екатеринбурга выражал слишком много. На него никто так ещё не смотрел. Ни одна девушка, ни Аня в том числе. — Я предупреждаю сразу, — начал он, помедлив. — Если всё это дурацкая шутка… — Я бы не стал так шутить, — неожиданно серьёзно ответил Татищев. — И не жалею, о том что сделал. И если хочешь, ну, снова типа, это самое, то я не против. «Блять, даже не вздумай заставить говорить меня это вслух. Просто встань и поцелуй, пока в моей голове достаточная каша, чтобы пойти на это». Два раза повторять было не нужно. Всё ещё опасаясь лишних прикосновений, Екатеринбург лишь мягко притянул к себе Татищева за плечо, увлекая в уже третий поцелуй. Немыслимая цифра. Юра поддавался, пусть и слегка смущенно. — А теперь мне точно нужно выпить, — отчеканил он, шумно выдыхая. — И тебе тоже, может, окончательно повеселеешь, а то смотреть страшно было. Выглядел как маньяк в депрессии. — Вовсе нет. — Согласен, было хуже. Где тут у тебя виски от Романова?