Никто не посмеет

Непривычная тишина в замке. Все были утомлены произошедшим настолько, что Азиас принял единственное решение — отложить обсуждение до завтра. Себастьян мало что мог вспомнить из своего короткого доклада. Разве что глаза Руквуда младшего прожигали его насквозь как раскалённые кочерги. Потирая свою идиотскую бородку он ждал, когда Себастьян вызовет праведный гнев из-за неудачи у предводителя. Но Азиас хладнокровно молчал и отправил подчинённых по кроватям словно любимых детишек после драки между двумя дворовыми бандами. — Бестолковый сукин сын, — бросил Руквуд Себастьяну напоследок, когда шёл в своё крыло замка, благо располагавшееся на другом конце. — Ты во всём виноват. Младший брат Виктора Вестер с самого первого дня испытывал к юному фавориту хозяина сильнейшую нелюбовь, от которой трещали зубы. Вот бы оступился, вот бы опозорился, одна крохотная ошибка могла заставить главу и первое лицо «Завета» подвергнуть Себастьяна страшной психологической и физической порке. Ибо господин, требовавший называть себя не иначе как по имени, умел в садистские игры с теми, кто подвёл, ослушался, проиграл, упустил. Но Сэллоу… Чёртов малолетний ублюдок блестяще справлялся с любыми задачами. Чтил Азиаса как приёмного папашу. И тот нашёл в своём черносливе вместо сердца фрагмент живой мякоти. Вестеру хотелось прокрасться в сознание хозяина и орать ударами колокола, что бы тот протёр наконец свои жёлтые глазёнки. Сэллоу не распознал предателя в рядах! Сэллоу плохо спланировал миссию. Сэллоу всё испортил! Сэллоу должен заплатить! — Всё бесишься что Азиас больше не доверяет тебе стоящих дел а посадил копошиться в бумажках? — с нескрываемым удовольствием оскалился Себастьян. — Я не виноват, что на роль первого помощника я оказался более подходящей кандидатурой. Брови на лице Руквуда напряжённо сошлись. Тыкать в лицо своей победой — это так в стиле бесячего малолетки. — Не зарывайся, Сэллоу! Руквуд хотел приструнить мальца крепко сдавив плечо, но рука отдёрнулась от кожаных лямок портупеи, как только из зала Совета высыпал остальной народ. — Что ты скажешь Цезарю Амброусу, когда он узнает, что мы не добыли ему этот чёртов камень? Руквуд топтался по эго Себастьяна как мог, выискивая провалы под толстой кожей. Себастьян усмехнулся, будто наблюдал за вознёй полудохлого слизняка. Покачал головой, заставив волосы заплясать в жёлтом свете настенных канделябров. Нет, Руквуд. Эта акула тебе не по зубам, она глотает целиком и растворяет в желудке всё вплоть до костей. Особенно тех, чей брат поломал судьбу ненаглядной сестры. И даже покусился на кое-что… любимое. — В отличие от тебя, наш скромный спонсор умеет справляться с неудачами. Руквуд нравоучительно зацокал языком, чем заставил Себастьяна затормозить. Руки уплыли в карманы и в одном из них… Священный дар. Нимб ангела. Плод Адама и Евы… Перо феникса, заключённое в кипарис средней упругости. Двенадцать дюймов, классический чёрный, идеальность гладкой поверхности. Себастьян поласкал пальцами рукоять и почувствовал яд ненависти и животного обожания, разбудившие каждый нерв. Усталость как рукой сняло. Он обернулся и заглянул в глаза человека, чей брат однажды вкусил всю мощь изделия из лавки Оливандера. — О, ты можешь быть спокоен. Я добуду ещё артефакт. И ещё. И ещё! — Себастьян подошёл непозволительно близко. — Или любой другой предмет, который мне понадобиться взамен тому, что произошло сегодня. — Руквуд скривился от такого самодовольства. — В отличие от тебя я в случае проигрыша встаю на ноги, а не отсасываю у бутылки виски. Привыкни к своему месту, Руквуд. А то… — скольжение пальца по всей длине палочки, боже как самозабвенно Себастьян высасывал из неё вдохновение на борьбу. — А то встретишься с ненаглядным братцем очень скоро. А он, позволь напомнить, с честью держал удар. До поры. При упоминании брата Вестер шагнул назад. Его эго не признавало поражения, скорее желание раздавить гада как червя. Но нутро не выдержало и предательски сжалось. Себастьян знал, куда бить. — Не в твоих руках смерть Виктора, Сэллоу, — прошипел Руквуд сквозь зубы. — Помни об этом, когда будешь расплачиваться с очередной шлюшкой. Обдав мальца напоследок презрением Руквуд скрылся, стягивая по дороге фиолетовую мантию с плеч. Губы изогнулись в кривой ухмылке, хитрый прищур заставил приподняться кожу на пиках скуловых костей. Цель Руквуда была намекнуть на развязность в образе жизни, но он сам того не ведая сказал правду. Жаль у него никогда не хватит мозгов ударить во что-то большее, чем увлечение платным и бесплатным сексом. У особ, которые гостили в постели Себастьяна было лицо владелицы заветными миллиметрами в левом кармане. Он не помнил их имён, голосов. Мог разве что про себя пожаловаться на неуместную инициативу или слишком просторную полость. Но лицо… Лицо было как у той черноволосой бестии, которую увели прямо из-под носа, прежде чем паук утащил её в свою паутину. Всего несколько минут в её присутствии, борьба желания убить и..впитать в своё тело?… А столько деталей осели золотом в памяти. Её образ, наконец, обновился до актуального и, чёрт возьми… Как мало в ней изменилось! Куколка в костюмчике аврорки. Предательница в доспехах неприятеля. Сладкая параноидальная фантазия — на живую выдирать ей ноготки и рассказывать, чем поплатился за её неумение держать слово. Довести до крайней точки агонии и смотреть, как старший аврор корчится в предсмертных муках выплёвывая кровь вместе с мольбой о прощении. Смотреть, как она умирает, дождаться последнего вдоха. А потом… Вернуть к жизни, зализать каждую кровавую рану и… Капля пота скатилась по лицу… Каких только вариантов не приходило в голову. Смысл был один — насытиться её стонами на столько, что бы они запузырились в каждой вене… Дышать моментом нового наказания за то, что посмела устроить двум телам восьмилетнюю голодовку друг по другу. Себастьян покинул корпус Собраний и, пройдя по крытому мосту, свернул в коридор, который привёл его в восточное крыло Резиденции. Пёстрая роскошь сменилась на приглушённые тона. Ковка, гобелены, натуральный камень, тёмное дерево, гладкий мрамор под ногами. Чёрный, графитовый, зелёный, фиолетовый… Оттенки внутренности Себастьяна Сэллоу. Яд и тени. Несмотря на свой показушный аскетизм Азиас не чурался золота и кричащих о богатстве предметов интерьера. Себастьяну постылела яркость, блеск золота и камней, пузатых ангелов и безвкусной лепнины. Его убежище было царством сдержанной готики. Никакой вычурности. Даже картины на стенах он подбирал особые. Не стремился спрятать за ними чёрные панели, а растянул по стенам, оставляя немного пространства. Он и сам был идеальным дополнением к атмосфере, которую создал. Кожаные брюки, сапоги, неряшливая рубашка из плотной ткани и портупея, в которой находилась палочка. Взор скользнул по стене с шедеврами художественного искусства. Сюжеты отдавали жутковатой скорбью. Ни одной весёлой краски. Жестокость, запущенность, мрак. Он остановился у одной и взглянул. Растерзанная грудная клетка, с вывернутым наружу сердцем. Если бы автор не пожелал изобразить кровавое месиво серым цветом, это была бы иллюстрация будней патологоанатома. Что бы нивелировать эффект по центру у грудной рукояти расположилась роза. Себастьян взялся за сердце. Розочка была так близко. Он даже смог отправить в угол желание поломать ей стебелёк и выдрать лепесточки. Вкусил их и отравился прямо через ткань. Палочка Леоны подверглась ещё одной ласке. Дверь в комнату Анны была распахнута. Каждый раз, приближаясь к её обители, Себастьян моментально забывал о том кто он, кому служит и как. Мчался к полоске света на чёрном мраморе, как грешная душа к вратам рая. Едва не столкнулся с Бертой — пышной чернокожей служанкой, носившей на голове яркий платок. — Он поела? — тревожно набросился Себастьян на неё. Поднос в руках Берты красноречиво говорил о том, что сестра на этот раз съела ужин полностью. Берта поджала губы и взглянула на своего господина с сочувствием. — Пришлось уговаривать. Зайди, она о тебе спрашивала. Берта протиснулась между ним и стеной, направилась в кухню. А Себастьян, сделав глубокий вдох, вошёл внутрь. Анна сидела на краю кровати, держа на коленках кисти вверх ладонями. Её взгляд не выражал абсолютно ничего, как и черты лица. Комната отличалась от тональности интерьера брата. Светло, просторно, на каждой поверхности вазочки, статуэтки, колдография четы Сэллоу, сделанная восемнадцать лет назад. Себастьян игнорировал мрак в душе, пока возводил золотую клетку для сестры. Воздвигнул мир белых простыней и нежного шёлка. — Себастьян, — замедленно сказала она. — Привет. Глаза выразили на секунду еле заметное волнение, но оно тут же потухло. Сестра вновь по обыкновению уставилась в стену. Эта реакция привычна до прилива желчи к языку. Тяжёлый вздох явился признаком очередного разочарования. Анна здесь, но ещё не с ним. На прикроватной тумбе теснились пустые склянки. Последняя опустела за минуту до прихода Себастьяна. Напиток забирал боль, тормозил приход смерти, но вместе с тем частично либо полностью лишал рассудка. — Сегодня было холодно, — тихо сказала Анна. — Скажу Берте, чтобы принесла тебе одеяло и меховой жилет. — Надо чтобы дядя получше растопил печь… Шея хрустнула от резкого дёрганья головы. «Ну да. Ты всё ещё там, в Фелдкрофте. Не знаешь скольким я пожертвовал, чтобы тебя найти, и скольким жертвую, чтобы склянки не заканчивались.» — Сегодня наш день рождения. Тебе понравился подарок? Я подумал, тебе подойдёт зелёный. Себастьян посмотрел на изысканное платье с рукавами-фонарями и пышной юбкой. Если бы не туман в глазах Анна сошла бы аристократическую красавицу… Себастьян водил бы её на балы, следил за каждым парнем, осмелившимся приблизиться к драгоценной сестрёнке. Читал бы нравоучения о том, что нельзя влюбляться всего за один вечер… Но это где-то там, в несуществующей реальности. Там где Соломон так и не узнал о реликвии. Или Виктор Руквуд был убит собственным братом во время глупого спора о том, кто из них более невыносимый. На её лице растянулась медленная улыбка. — Себастьян, наш день рождения был два месяца назад, — проговорила так, будто из них двоих он страдал приступом потери памяти. Ком в горле возник и упал вниз. Надежда на то, что хотя бы в их день Анна немного вернёт себя настоящую, рухнула и разлетелась режущими осколками. Правильно говорит Азиас. Наивность — порок. Пока Анна вынуждена пить этот напиток — она будет оставаться душой далеко от тела. Не осознавая и не запоминая происходящее. Себастьян опустил глаза в пол. — Я разговаривала с Леоной. Она милая. Голос сестры вдруг стал таким громким, будто во всём мире больше не осталось звуков. Она вполне осознанно взглянула на Себастьяна. — Я знаю, почему ты с ней дружишь. Она тебе нравится да? «Я её ненавижу» — едва не ответил Себастьян. Палочка в кармане заскулила от треска. — Спокойной ночи. Поцелуй в бледную щёку. Себастьян направился к выходу. — Она хорошая. Надеюсь, ты когда-нибудь скажешь ей, что чувствуешь. Дверь комнаты с оглушительным хлопком закрылась. С болью из лёгких выполз углекислый газ, и Себастьян стиснул зубы. Ох, она узнает о чувствах. О каждой грани. От ненависти, до любви.

***

Узелок. Раз. Сердце на замок. Два. Узелок. Три. Да благословит Мерлин сговорчивость Скроупа. Две полоски ткани блестели в пятне света прикроватной лампы. Пальцы на автомате проворачивали два языка, сплетая их в узелки. Один узелок, второй, третий. Пятно грязи с пальца осело на красно-золотом галстуке, крепко сцепленном с зелёным. Себастьян не отрывал глаз от своей игрушки антистресса. Две факультетских сущности, одна связана с другой. Одна жаждет другую. Змей хочет искусать льва, и вместе с тем виться у когтистых лап любуясь золотой гривой. «Ты не утратила боевого духа и упорности. Но за огнём в глазах был тлен усталости. Это я тебя измотал, дорогая. Моя паутина не даёт сна и отдыха проклятому Министерству» Себастьян отложил игрушку на зелёную наволочку и, уперев локти в колени, сгорблено завис с признаками глубокомыслия на лице. Между бровями возникла тонкая складка, острые углы челюсти несколько раз двинулись, когда он в прямом смысле решил пережевать возникшие мысли. «Ты ожила сегодня»… Всё это время можно было предполагать, что помешался Себастьян на призраке уже несуществующей в мире пятикурсницы. Заменял исчезнувшие детали выдуманными, простой копией. Но увидев розочку в своей грозной лапе? воскресил каждую детальку. Если повязать галстук на шею, то и вовсе будто ничего не случилось. Не было этих восьми лет. Заснули вдвоём на истории магии и проснулись. Вот только… Не было никакого сна. Были авроры, ворвавшиеся в спальню Слизерина. Стоны заместителя директора, лепечущей о том, что Себастьян Сэллоу — блестящий ученик. Унизительный обыск, под косым взором однокурсников и молчаливое дрожание Оминиса. Палочка… Проверка подтвердила — непростительное заклинание, убившее Соломона Сэллоу, слетело именно с этого наконечника. В глазах поплыли пятна, но Себастьян распознал побелевшее лицо профессора Уизли и всеобщее отчуждение. Оминис порывался что-то сказать, но аврор приказал ему держать язык за зубами. А затем… Утро, навеки застрявшее в ощущении глубокого позора и разочарования во всём свете мира. Толчки в спину к передвижной клетке, ожидавшей убийцу. Босые ноги, ступающие по холодной росе, — подсудимым не положена обувь. Чей-то истошный вопль и жестокая правда — на суд Себастьян явится босиком и в школьной пижаме. Ужас перед неотвратимой участью. Поверженный взгляд на солнце, поднявшееся над Хогсфилдом, сердце сжалось до звона в ушах. Лучи прорезали клетку прицепленную к фестралам. Как бы он хотел, что бы никогда за всю жизнь не удостоился жестокой привилегии видеть этих существ. Вся школа наблюдала за отбытием в заведение досудебного содержания. Себастьян знал это, и с криком чайки подумал вымолить у создателя последнее, что мог. Взглянуть на неё… Последний раз искупаться в том, что не получило чёртового воплощения в словах. Себастьян качнул головой, но аврор грубо пхнул в плечо, заставив подозреваемого войти, зашататься, и упасть коленями на квадраты метала. Наручники сами приковались к перекладине. Ещё один браслет хваткой обездвижил горло и выдавил слезу из глаза. Голову теперь никак не повернуть. Себастьян взмолился: — Не нужно этой чёртовой удавки. Я хочу попрощаться. — Тебе не с кем прощаться. Убийцы никому не нужны. — Нет!!! Экипаж взмыл вверх, и всё что осталось — это край шеренги из пуффендуйцев и безликое синее небо с обжигающим светом солнца. Допросы… Допросы… Он всё признал и повторил под сывороткой. Визингамот, толпа министерских чиновников со строгими мордами. Одно слушанье, второе. Просьба отправить письмо отклонена. Вторая просьба отправить письмо отклонена. Третья просьба отклонена с припиской — просьбы об отправлении писем больше не рассматриваются. Доказательства: улики из катакомб, проверка волшебной палочки, запрещённая литература о тёмных магических артефактах… А затем молния, пронзившая сердцевину души. Письменные показания некой Леоны Макларен… Пусть бы они назначили хоть целую сотню пожизненных сроков. Это лучше чем узнать о предательстве той, за сон на плече которой готов сам себе вырвать сердце из груди. Ненависть опалила ростки грешной влюблённости… Нельзя было медлить. Свалил на неё груду хлама вместо того что бы напомнить, какого чувствовать Круцио каждой жилкой трепещущего тельца. В чём была дурацкая идея? Украсть! Украсть чертовку и пытать… Нашивки на плечах говорили о том, что розочка добилась положения старшего аврора, а значит есть шанс что она неоднократно слушала секреты в министерском кабинете… Каких только видов пыток юный помощник Азиаса мог бы применить к ней… Расширение мира насилия принесло в арсенал заклинание, создающее червей, которые медленно жрали жертв, причиняя страшные муки. Но Себастьян не любил лишней крови и предпочитал заклинание, действующее как поцелуй дементора, выворачивая страхи, словно внутренности через сознание. Но по-настоящему с любовью садиста он владел именно классическим пыточным, лишь иногда прибегая к маггловским уловкам. Тем, которые бы не оставили слишком много крови на одежде. Для Леоны Макларен, свидетеля обвинения, который так и не явился ни на одно слушание, он бы сделал исключение. Себастьян вдруг подорвался и закружил по комнате. Пропустил сквозь волосы пальцы, грудь зашлась от рваного дыхания. Гримаса ярости оскалилась на собственное отражение в зеркале. Надо было растерзать мерзавку! У него ведь был шанс и убить, и украсть, а он спустил время к чёртовой матери на жалкое удушье поцелуем! Рука рванула в карман и вынула на свет божий волшебную палочку. Себастьян сосредоточил на ней взгляд, преисполненный вселенской ненависти. Будто мог одним им превратить главный магический предмет в пепел. Каждая челюстная мышца напряглась. Вторая рука взялась за кончик. Одно усилие, одно! И оружие министерской подстилки будет уничтожено. Себастьян приложил палец к центру и немного свёл руки вместе, выгибая палочку дугой. Кипарис взмолился о пощаде еле различимым хрустом. Ещё усилие… Черная материя вот-вот обнажит светлую сердцевину и испустит искры в качестве последнего издыхания. Лицо изобразило дьявольское веселье. «Сейчас… Я сломаю тебя. Как же легко было отнять у тебя палочку… Минус десять очков Гриффиндору!» Дрогнувшие уголки губ в момент, когда вспомнил о повязке, занимавшей место на кресле вместе с плащом. Нет, избавь от этого. Не отравляй душу теплотой её тела и губ… Себастьян силился, как мог побороть нахлынувший поток. Леона была так близко, что он забылся… Потерял остатки разума, едва посмотрел на обожаемые губы. Трусливая мыслишка головастиком проскользнула — что больше не будет шанса оказаться так близко. Надо было выбирать — убить или… Предатель, засевший внутри него самого, первым сделал выбор, и теперь чёрная ткань хранила возможные следы её кожи, а может даже слюны. Руки безвольно опустились вдоль тела. Себастьян разозлился на самого себя и выплеснул эмоции на пуф у кровати. Схватил одной рукой и отшвырнул в стену. На грохот и обломки уже не обратил внимания, потому что новыми глазами посмотрел на палочку. Придерживал её за основание и кончик указательными пальцами обеих рук. «Ломай, чёртов слабак!» — орал внутренний голос. Выражение лица смягчилось. Себастьян поднёс частицу плода своего вожделения ко рту. Вдохнул… Еле заметные нотки эфирных масел кипариса и ни капельки духов или отваров для тела… Как жаль. Но ничего. Получить сущность ненаглядной розочки можно и другим способом. Себастьян открыл рот и оплёл языком рукоять… Здесь по любому есть следы, пот, что угодно. Затем язык прочертил линию до наконечника. Себастьян закатил глаза, будто был над очередной девицей, ласкающей его плоть орально. Он представил что палочка — это ахиллесово сухожилие Леоны и жадно искупал в своей слюне. Спустя несколько повторений оторвался и, почувствовав успокоение, погладил двумя пальцами древко. Нет уж. Для тебя найдётся место в храме амбивалентности чувств. Ты будешь центром. Крупным бриллиантом за тяжёлой дверью сейфа. С этой мыслью, не сводя с палочки влюблённого взгляда, Сэллоу приблизился к пустующей стене у кровати. Приложил к ней руку и губы, прошептав пароль. Спустя мгновение возникла арочная дверь. Простая, без каких-либо опознавательных знаков. Скрипнула ручка, и раб изнанки собственного сердца скрылся внутри.