Макабр

Как тяжко мертвецу среди людей Живым и страстным притворяться! Но надо, надо в общество втираться, Скрывая для карьеры лязг костей…

Она сидела в своем маленьком пыльном кабинете Конфедерации США по записи прибывших магов на территорию страны, собирая бумажки в одну громоздкую стопку. Слева от неё что-то щебетало радио, новости квиддича, новый чемпионат, новое радостное событие для всего мира, но она не слушала, стараясь как можно скорее покончить с делами, выкинуть уже давно не действующие разрешения, и пойти на обед, послушать сплетни, которые обсуждают те дамы из соседнего отдела, с которыми она делила стол, вернуться сюда, принять тройку посетителей, выдать им визы, наложить слежку на их палочки для контроля преступлений, вернуться домой, переодеться и пойти на вечернюю смену в булочную Ковальски. Привычный пятничный вечер, не добавляющий красок в её монотонную, унылую жизнь приличной эмигрантки, ныне — Гражданке США. Зажимает глаза, голос диктора сменяется, и теперь вещает до боли в ушах писклявый женский, она что то радостно говорит — «Гол!» Разбирает она, и выключает радио. Голова неистово болит: видимо, Моргана наслала на неё проклятие, иначе и не описать. — Ладно, разберусь с вами позже, — шепчет девушка серьезным лицам на бумажках — все как на подбор — великолепные леди и джентельмены, ведьмы и маги, что своими красивыми лицами смотрели в линзу колдоппарата. Она встала, чуть размяла ноги и, выйдя из кабинета, прошла ровно десять шагов в сторону лифта и спокойно осталась ждать. В столовой, как и всегда, царила вакханалия, — гормкий дикторский голос из маггловского телевизора, вещающего о новостях в соседних штатах, стук столовых приборов, громкие разговоры работников кухни; тут и там летают звонкие самолетики из бумаги, доставляя важные записки сотрудникам, передавая информацию; сотня голосов — все на перебой говорят о том, о сем, не имеющим никакого смысла, сотни сплетен и шуток, сотни радостных и уставших голосов. Девушка села за привычный столик, пододвигая к себе уже поставленный поднос. Еду тут давали обычную, даже почти мерзкую, но жаловаться ей не приходилась — она наедалась, выпивала зелье от мигрени, и шла работать дальше. Голоса соседок по столу сегодня обсуждали мисс Мейсфилд, новую сотрудницу из отдела по борьбе с незаконной иммиграцией — она часто бывала у них, относя документы тех, кто в Штаты не допускался. — Мерф, а ты что думаешь? — спросила одна из, блондинка средних лет, чье имя Мерф даже не запомнила, лишь знала, что оно слишком уж деревенское. Мерфи пожала плечами: уж о ком, а о мисс Мейфилд, она думала в последнюю очередь. — Наверно, вы правы, — она всегда так отвечала, чтобы не нарваться на нелюбезность соседок по столу, чтобы и дальше иметь видимость нормальной жизни, скрываясь за их столом, полным шума и жизнерадостности. Блондинка закивала остальным головой, мол «видите, она тоже согласна со мной!». Мерфи, даже если бы знала, о чем речь, вряд ли согласилась, зная, какие доводы они могут привести, чтобы доказать, что кто-то с кем то спит, или кто у кого отец. Мерфи доела, поблагодарила за компанию и поспешила вернуться в свой одинокий офис. Ей выделили эту маленькую комнатку, оградив от остальных сотрудников, ссылаясь на забитость того помещения. На самом же деле, Мерф знала, что глава их отдела Генри Освальд был очень уж обеспокоен тем, что британская иммигрантка вечно вздрагивала от громких криков и хваталась за волшебную палочку каждый раз, когда к ней кто-то подходил. Спасибо, что не выгнали, сказала ей тетка, поджимая губы. И вправду, Мерфи им сказала спасибо, за сохранность рабочего места. Мерфи вновь включила радио — настроила волну с новостями, насытившись всеобщей манией к квиддичу. Работать в тишине не хотелось, да и не могла. Отгоняла себя так от ненужных мыслей, которые с тишиной тихого помещения только больше забивали голову и разъедали изнутри, вскрывая гниль на шрамах, не давая забыть. Словно в тишине боялась услышать совсем чужой интонацией, но родным голосом пестрое, как это самое радио и частые в нем помехи, кто она такая. Сыграем в игру, крыска? — шептало подсознание, а она, от безысходности, утыкала нос в стопку помятых бумаг. «…В Великобритании сегодня отреставрировали школу для волшебников Хогвартс…спустя сто десять дней со дня окончания борьбы с Волдемортом, школа готовится принять учеников в свои стены…» Мерфи замерла. Со дня окончания войны прошло уже сто десять дней. Почти шестнадцать недель. Ровно четыреста дней с тех пор, как Мерфи покинула Англию. И около пятидесяти с момента, как её похоронили на другом берегу Черного озера, возложив на могилу цветы. Долгие месяцы одиночества, страха, и боли. Можно как угодно обозначать во временных рамках собственное одиночное заключение, которое Мерфи называла «сменой обстановки», скрываясь в собственных мыслях, не желая выпускать их наружу. Словно бы затяжное молчание длиной в полтора года затмят военный след, скроются в глубинах памяти, а старые раны — затянутся, и не будет больше ни-че-го. Неизменным оставалось одно: вкус победы горчит. Она не была героиней — она была мертвой пленницей дома Малфой, которую убили в день взятия Малфой-мэнора отрядом сопротивления, расщепленной на куски без возможности собрать. Так писали о ней в газете. Так говорил брат журналисту, не желая комментировать случившиеся. — Мерфи Скамандер давно мертва. Странно было смотреть на разворот «Пророк. Британская сводка» фото со своей могилой, россыпью георгинов, роз и ромашек, покоящихся на сырой земле, словно бы грея могилу, своим количеством заполняя тугую пустоту в гробу. Видеть на фото, — снятое Скиттер, — толпу людей, обступивших её могилу, как их плечи дрожали, как друзья, одноклассники, учителя, скрывали слезы, опуская голову к земле и пряча всхлипы за прижатой к губам ладошкой. Раз она не героиня, а так, черт с колокольни, то и победа была вовсе не её — победили они: Гарри, Рон и Гермиона, члены Сопротивления, что храбро сражались на поле битвы второго мая девяносто девятого года. Но от чего-то, горечь оседала на языке, медленно наполняя всю кровь внутри. Победа, быть может, и не её, но цену победы, она знала прекрасно

***

Подработка в пекарне Ковальски считалась чем то уж очень примитивным, не высокооплачиваемым, и не нужным. Так ей говорила тетка. «Не надо тебе этого, Мерфи. Ты и так слишком устаешь» — старая тетушка Куинни, может и была скрягой без чувства стыда, зато очень хорошо читала мысли и знала обо всем даже лучше, чем сама Мерфи о самой себе, и вечно говорила что-то глубоко потайное и нежеланное для выпуска наружу. Зато была честной, оттого Мерфи и уважала тетку, пусть и не по крови. Её муж, маггл Якоб с радостью пристроил её на короткую вечернюю смену. Мерфи любила булочную. Она пахла чем-то далеким, чем-то, напоминающим детство, хотя она точно знала — в США у родственников до событий прошлогодней весны она точно не была. Пахло здесь свежим хлебом, духами посетителей и старой грязной половой тряпкой, что всегда валялась в каморке. Иногда пахло кофе — когда кто-то брал с собой горячий напиток, обычный разведенный три в одном, в маленьком пластиковом стаканчике за пятьдесят центов. Мерфи отстояла смену, потушила огни в торговом зале и попрощалась с уборщиком Дэнни, что пришел на час раньше своей смены. Оставила ему ключи, и, перевернув табличку «открыто» тыльной стороной, отправилась прочь. в Бронксе, её районе в Нью-Йорке, сегодня шумно. Сегодня был праздник у латиноамериканцев, что составляли большую часть его население, оттого всюду была слышна музыка и горели огни. Прошла мимо местной дешевенькой забегаловки, откуда всегда пахло дешевым кубинским ромом, настоящими мексиканскими сигарами, а сегодня доносилось пение под обивку ритма на гуиро и четкий ритм каблуков, подстроившийся под их звук. Бегло поздоровавшись с тамошним «шеф-поваром», который крутил шаурму и заворачивал тако, Мерфи приблизилась к своему дому, типичной многоэтажке маггловской застройки, толкнула подъездную дверь, где давно не работал замок, и пешком поднялась на свой десятый этаж — лифт в этом доме тоже сломан. Повернув ключ в замочной скважине, и переступая порог квартиры, она не ожидала увидеть в своей прихожей очертания женского силуэта в остроконечной шляпе. — Рада знать знать, что вы не почили нас, мисс Скамандер.