Сигареты с ароматом ностальгии

Летнее, раннее утро, пожалуй, одно из самых любимых времен юного Хаккая. Когда солнышко только-только встает, а теплый, ласкающий ветерок обдувает тело под широкой футболкой с какой-то абстрактной надписью. Звуки птиц и шелеста листьев Шиба быстро перебил музыкой со своих больших наушников, обклеянные наклейками из ларька рядом с домом, где он ещё регулярно брал две банки холодной содовой летом, а зимой таяки, которые так любил Манджиро, что сейчас уехал на Хоккайдо вместе с Рюгуджи и Эммой. Взгляд синеволосого устремлен на дорогу, по которой он идет. Иногда в поле зрения попадали фантики, кроссовки Хаккая, порой даже собственный падающий окурок. Глаза поднялись, зрачки расширились. Все тому поспособствовала лавандовая макушка, виднеющаяся в метрах тридцати. Шиба остановился, достав из кармана пачку неизвестных ему сигарет. Главное, что табак, ведь так? Правой рукой парень держит маленькую упаковку, а левой нервно и быстро шастает по своим карманам, судорожно ища зажигалку или хотя-бы спички. Попытка остается провальной. Неужели дома забыл? Или Юзуха забрала? Черт с ним, мысли ничего не изменят, надо у прохожих попросить. Тут же Хаккай моментально приметил высокого, худощавого парня с двумя косичками. "Ну такой-то фрик точно сижки стреляет, епт.." — Простите! У вас не будет зажигалки? Юноша тут же повернулся, одарил Шибу оценивающим взглядом, словно собирается вступить в перепалку, но к удивлению, тот молча достал с кармана черную зажигалку и протянул ее в руке. — Спасибочки! Сделав первую тягу, синеволосый повторно поблагодарил мимо проходящего незнакомца, а затем пристально наблюдал за уходящей фигурой, параллельно выпуская изо рта в пальцы тонкую сигарету. — Ты че, опять куришь? Знакомый голос послышался из-за спины. Шиба не перепутает его ни с кем. Шиба не променяет его ни на кого. Шиба всегда узнает его. — Таканчик!!! Напугал... Чуть не выронил сижку, – недовольно нахмурившись, Хаккай еле-как пробормотал это под нос, зная, что Такаши все равно услышит. — Уронил бы – и хорошо, нечего этой хуйней травиться... Ладно, пойдем. Где содовая моя?, – недовольство быстро сменилось на заинтересованность. Мицуя по началу казался Шибе очень серьезным парнем, который и толка не знал в веселье, но, хорошо это или плохо, тот оказался напротив активным человеком, с прекрасным чувством юмора, если дедовские шутки за него считаются. Пейзажи сменялись один за другим. Знакомые ларьки, знакомые улицы, порой даже знакомые лица, которые становились причиной сплетен между двумя юношами. У них всегда находилась тема. Они всегда о чем-то разговаривали, и всегда темы менялись со скоростью света. Вскоре начало темнеть. Парни пришли к местному пляжу, на который жителям быстро стало все равно, помимо пожилых рыбаков. Это их излюбленное место. Здесь не так много людей. Здесь бриз моря ласкает щеки и развивает волосы. Здесь покой и звуки моря. Здесь Хаккай может рассматривать каждую черту лица Такаши. — Чего засмотрелся? Мне муха на лицо насрала?, – парень наклонил лицо, прислонив его к ладони. Мицуя очень быстро заметил чужой взгляд на себе. Не то, чтобы он был против, вовсе нет. Просто Шиба такой забавный и милый, когда долго вдупляет в одну точку. — А.. Да так, задумался, – наглое вранье. Но разве не будет странным взять и завалить старшего миллионами комплиментов? Разве не будет странным сказать Мицуе, что его глаза красивее моря? Что его черты лица так прекрасны, что, блять, не описать словами. — Ну-ну, забавный ты, – мягко улыбнувшись, Такаши перевел взгляд на море. — Знаешь, – вытерепев недолгую паузу, парень прервал разговор, — Мне иногда кажется, что мы все – это чье-то воображение. Иначе я не понимаю, почему на меня свалился такой прекрасный человек, как ты. — Таканчик.., – чувствительность присуща Хаккаю. Особенно, если дело касается его пассии, — Я тебя люблю, – вырвалось само. Но друзья же любят друг друга? Это же не странно? — И я тебя, Хаккай. Больше, чем таяки, – Мицуя всегда был человеком, который, сам того не подозревая, развевал все сомнения синеволосого. *** — А я тебя больше, чем этот мир, – Мицуи нет. Ни там, где он, казалось бы, в предыдущий миг стоял, лениво улыбаясь, и глядел на горизонт моря, ни в этом мире. Время - удивительная вещь. Пролетающие секунды кажутся мучительной каторгой, словно каждая минута – вечность. Но, оглядываясь назад, человек проживает часы, дни, месяца и года. Так Шиба прожил последние восемь лет. Живя воспоминаниями, и, частично, моральной реабилитацией после трагичной потери. Мицуя Такаши погиб восемь лет назад, второго ноября. Несчастный случай. Авария. Скончался на месте. — Я уже шесть лет не курю, Таканчик. Ты рад? Ты ведь всегда так бесился, когда я... Курил при тебе.., – теплая слеза потекла по холодному лицу. Уже холодный воздух обдувал горячие, слегка покрасневшие щеки. — А еще, я стал моделью, контракт подписал. Юзуха теперь мой менеджер. Помню, как ты говорил, что я настолько высокий, что мне в любое агентство лежит дорожка. И что через десять лет я буду ходить в твоих прикидах, которые ты сошьешь, – слова бьют больнее чем кулаки. И эти слова, которые говорил сам Шиба, били по самое сердце. Посетив всех психологов, выслушав всех близких, Хаккай никогда не откажется от той уже маленькой части его, которая принадлежит Такаши. Синеволосый стал таким не по чужим наставлениям, и даже не по наставлениям Мицуи. Наверное, это судьба. Им суждено было быть вместе, но жизнь – жестокая штука. Последующие несколько минут Шиба стоял, вглядываясь в горизонт, как когда-то это делал погибший возлюбленный. Несправедливость до сих пор гложет, гложет так, что говорить больно. А только узнав об этом, парень готов был разорваться на мелкие кусочки. Слезы непрерывно стекали по лицу, скапливаясь на конце острого подбородка. Тонкие, длинные пальцы изредка стирали мешающие зрению капли под глазами. — Хаккай... Тебе холодно? Может, пойдем?, – женский голос из-за спины успокаивал. Как и предыдущие несколько лет, когда Шиба приходил к сестре посреди ночи в слезах. — Да, пошли.., – синеволосый повернулся лицом к старшей, мягко улыбаясь. Сняв локти с ограждения, Шиба последовал за Юзухой, которая уже садилась на водительское сиденье в их машине. Последний раз обернувшись перед отъездом, Хаккай осмотрел тот до боли знакомый пейзаж. На момент ему показалось, будто на берегу стоит сам Такаши. Нет, ему не показалось. Он действительно там стоит. Улыбается, машет, слегка наклонив голову в бок, как он всегда это и делал. По губам Шиба прочитал родное "Удачи, Хаккаюшка, я в тебя верю!", а затем улыбнулся в ответ. Синеволосый оказался в салоне машины. Он разрыдался. Разрыдался так, как тогда, на похоронах. Он понимал, что больше не сможет прийти сюда, как обычно, взяв две содовые, или таяки, прикуривая по дороге. Он понимал, что он попрощался с тем тянущим чувством ностальгии, которое он испытывал регулярно последние восемь лет. Ладони закрыли лицо, а сам Шиба согнулся к коленям, издавая всхлипы. Больно, все еще больно, все еще любит, все еще помнит, все еще скучает. Чужая рука тихонько легла на спину, поглаживая. Юзуха не злилась, она никогда не злилась. Она понимала Хаккая, понимала, насколько это больно, ведь тоже была близка с ним. Прошло около десяти минут, и Шиба успокоился. Он приоткрыл окно машины, последний раз вдыхая в себя морской бриз. — Поехали, Хаккай. Ты сильный, со всем справишься, как и делал это восемь лет. Нам надо в аэропорт, – Старшая улыбалась, проговаривая все это. Она не врала, но ей было до жути больно за брата и за себя. — Да. Спасибо тебе, Юзуха... Люблю тебя, сестра. — И я тебя, Братан. Пейзажи вновь менялись друг за другом. Но вскоре, вслед за знакомыми картинами, показались новые, неоткрытые и необузданные места, которые теперь станут новыми локациями для воспоминаний уже чистого листа, который вновь придется заполнять. Уже без любимого, без такого родного Такаши. — Прощай, Таканчик.