я слышу шёпот, он обещал вернуть тебя.

тигнари не понимал до этого времени горе утраты. траур, лежавший тяжёлым грузом на плечах плачущих людей вызывал смешанные чувства неловкости, толики сопереживания – кому нари не хочет сопереживать? – и эгоистичного, такого крошечного облегчения, что у него в жизни всё в порядке. — а ты знал, что фенеки выбирают пару на всю оставшуюся жизнь? — это правда? рука сайно была тёплой. поджарая кожа отлично контрастировала с молочной на руке тигнари, что свободно покоилась в его. шершавая кожа на подушечках царапала костяшки, оглаживая особенно бережно мелкие шрамики, оставленные не в бою – сайно попросту не верил в рукопашный стиль нари, – а по какой-то неведомой причине, что и знать сейчас особо не хотелось. внимание и мысли сайно были заняты сейчас другим. — да, – бросив взгляд на генерала, нари усмехнулся. — по крайней мере, так говорят. — а что происходит потом? – заинтересованно склонив голову на бок, сайно не прекращал наблюдать за тем, как второй рукой фенек заполняет отчёт, позволив генералу махаматре посидеть рядом и подержать его за руку. по крайней мере, сам нари не против. — потом? имеешь в виду, когда пара умирает? – получая кивок, тигнари задумчиво поднял взгляд к потолку, дёрнув правым ухом. — всё то, что происходит при смерти близкого человека? — но ведь близких несколько может быть, а пара – одна? быть может тогда тигнари ещё не осознавал что кроется за этим вопросом, но его смешок и мельчивший пушистый хвост, отдававший лёгкими нотками масла, говорили о всей беззаботности, что накрывала его с головой вместе с теплом крепкой руки генерала. возможно, зная что кроется за этим вопросом, тигнари обязательно бы сказал нечто воодушевляющее. возможно, тигнари ещё не знал ответа. бледность подчёркивала залёгшие под глаза синяки. извечно скрупулёзный, он и здесь тщательно подходил к тому чтобы врать всем вокруг, и в первую очередь – сам себе. коллеи не верила ни одному слову нари. — ты надолго? – ладонь сайно была тёплой, шершавой. успокаивающе гладила по спине, задевая хвост, от чего тигнари изредка дёргал им в недовольстве. глаза фенека поглядывали на сидевшего рядом, обнажённого сайно, что улыбался и по-прежнему не стеснялся своей наготы, что, впрочем, часть его повседневного образа, в отличие от учёного, накрытый по ягодицы одеялом и с обнажённой спиной. — день, может два, – пальцами зарываясь в шелковистые волосы фенека, кончиками ногтей он задевает основания, вызывая краткое мычание – не то протест, не то от удовольствия. — не успеешь подумать о том какой я надоедливый, как вернусь. день, второй. третий. за ним и пятый, шестой, седьмой. ни одной весточки, ни одной новости о группе во главе с генералом махаматра, отправленные в пустыню на исследование гробницы. тигнари ждал чего угодно, больше всего – увидеть сайно, живым, возможно не самым здоровым. суетиться вокруг него с недовольным лицом, поучительным тоном отчитывая и с упоительным интересом слушая детали миссии. понять причину почему они задержались, а потом выпить вместе чаю и лечь в обнимку, слушая шёпот сайно о том, что совсем скоро у него будет выходной и он проведёт его вместе с нари, забывшись от мирской суеты, побыв в нежных прикосновениях и ощущая кожей поцелуи шершавых губ. тигнари ожидал чего угодно, но не плачущую коллеи, что стояла на пороге и задыхалась. тогда тигнари ещё не знал, почему его подопечная плачет. не знал, что она, содрогающаяся перед ним, хватая за плечи и заглядывая покрасневшими глазами промолвит то, от чего у нари сердце отдастся парой стуков в ушах, прежде чем замереть. кожа у сайно поджарая, горячая, – результат пребывания в пустыне, что закалила его, которую махаматра не страшился, и которая у него же забрала жизнь. кожа у сайно пятнистая, холодная. вся в песке, что закрался в самые неожиданные места, оседая на ранах, мешаясь с запёкшейся кровью. тигнари весь бледный, худой, и без улыбки, которую так любил сайно. тигнари не спит, видя перед собой до боли в костях, омытые тоской, любимое лицо. тигнари не дышит, не чувствует-не слышит стук сердца, теперь зная, что всё эти дни ожидания оно медленно гасло, как угасала жизнь сайно, на устах которого застыла безмолвная просьба. тигнари, прошу, не умирай. — это правда, сайно. действительно правда. тигнари не любил жару. невыносимое пекло, что грозилось довести до обезвоживания и убить фенека. руки у сайно горячее. пустыня – место, куда он не сунулся. но сунулся сайно. пустыня – то самое место, что зовёт его по ночам, когда нари в бреду, с горящими от боли и недосыпа глазами смотрел в окно, давно скомкав не начатый отчёт в кучу других таких должных вот уже как месяц. пустыня – то место, что забрало у тигнари сайно, и то место, что пообещало вернуть его ему. — ты был действительно прав, – глядя в глаза сайно, тигнари улыбался так, как он любил больше всего, держа горячую руку генерала и ступая по песку, не оставляя за собой следы, растворяясь в лунном свете. когда фенеки теряют пару, они умирают следом.