Te amo, sed odio, sed quaero

Исаги поднимает взгляд к облакам, и на миг, всего на миг, солнце плавится воском, течёт меж его ресниц и добела выжигает зрачки. Всего на миг, но этого оказывается достаточно. — Ты так и собираешься пялиться? Кайзер раздражённо щурится, глядя на него из-под козырька ладоней, и, пожалуй, в этом есть что-то забавное. Исаги глубоко выдыхает, смаргивает головокружение и хрустит шеей. Магия момента растворяется без следа. — Ну ведь ты не прекратишь быть таким мерзавцем, да? Кайзер фыркает, но в последнее время Исаги не так уж беспокоится о нём. Пожалуй, он ни о чём не беспокоится. «Если небо серое, они останутся, но если небо голубое, они бегают по росе», возведённое в сотую степень. Когда-то Исаги восхищался им, когда-то считал его Солнцем, но даже Солнце — лишь карлик в бесконечной вселенной. Его близость слепит, но достаточно лишь обернуться, чтобы увидеть гораздо большее. Исаги позволяет ему перебирать варианты острых формулировок в тишине, вновь смотрит в даль. Почти слышит, как Кайзер закатывает глаза. Пагубная привычка, надоедливая, как ноющее колено или расцарапанный комариный укус. Камни крошатся под стопами, прутья ограждений скрипят. Заброшенный маяк неумолимо разрушается, и они стоят на его вершине, как короли шахматной партии. Они стоят, но, кажется, разрушаются тоже. Возможно, это было глупостью, возможно, точно, совершенно точно. Исаги чувствует мороз, лижущий лопатки, чувствует колючую злость Кайзера почти на материальном уровне. Он хочет обернуться, хочет ударить его, хочет поцеловать. Он давно перестал понимать, какое из этих «хочу» преобладает, давно перестал понимать и самого Кайзера. Он смотрит на волны, смотрит на их перламутровые переливы далеко внизу, и с удовольствием, тягучим, как смола, представляет, как хватает Кайзера за волосы и выталкивает из окна. Как его глаза расширяются в ужасе, как он беспорядочно машет руками, и с каким всплеском падает в воду. Его голова наверняка разобьётся о скалы, наверняка его ноги будут сломаны, наверняка это будет самым прекрасным, что Исаги мог увидеть в своей жизни. Он не двигается. — Мне надоело. Всё ещё не двигается. — Это убого, так чертовски убого, ты слышишь? Землетрясения разламывают землю, как праздничный торт. Леса сгорают в пепел, цунами хоронят континенты. Маленькая планета, жалкая планета, почти мёртвая. Уже мёртвая. — Замолчи. Жидкий лёд циркулирует в его венах, морской ветер колышет волосы. Исаги холодно, но одновременно с этим он чувствует, как загорается изнутри. Он прикусывает губы, но тон, этот крикливый тон, выводит его из себя. Надоело. Как же надоело. — Что? — Ты всё время ноешь, — Исаги оборачивается, и Кайзер смотрит на него совсем как в самом начале — презрительно, почти горько. Будто Исаги не стоит и пыли на его подошве, будто он ничего не стоит. Возможно, так и есть. Да, да, да! Так и есть. Плевать. Боже, как ему плевать. — Всё время. Меня это достало. Воздух между ними накаляется, как в печи. Кайзер складывает руки на груди, и раньше эти руки обнимали Исаги, раньше эти руки держали его сердце, но сейчас он мог бы переломать их без малейшего сожаления. В нём вообще сожалений не осталось. — Ты приводишь меня сюда без единого пояснения, молча смотришь куда-то, и ждёшь, что я буду рад? Ты серьёзно? Восторг, просто восторг. — Я думал, тебе понравится! — Исаги сжимает кулаки, его лёгкие горят. — Разве это не в твоём стиле? «Эй, я же, чёрт возьми, лучший во вселенной. Смотрю на вас только со ста метров сверху». Разве не символично? Нет? Кайзер сжимает губы, выражение его становится нечитаемым. Исаги плевать. Ему уже на всё плевать. Маяки разрушаются, никто не бегает по росе, и ярость, концентрированная лава, исторгается из него бурным потоком. Он слишком долго сдерживался. Возможно, он выглядит глупо, в высшей мере наивно, и он знает, он отлично это знает. Но в глазах Кайзера яд, на его собственном языке яд, и это восхитительно. Они наконец отравляются. — Ты просто идиот, — шипит Кайзер. Их разделяет меньше метра и тысяча общих воспоминаний, общая постель и нездоровая мания величия. Кажется, Кайзер в его футболке, кажется, он похудел, кажется, Исаги всё ещё любит какую-то часть его, но это не имеет значения. Это уже совсем не имеет значения. — Наивный идиот. Их руки пронизаны цепями насквозь, их руки окровавлены и почти святы, почти мертвы, почти срослись вместе. Исаги рвётся прочь, и ему больно, больно, он ведь так отвык быть самим собой. — По крайней мере, я себя не обманываю, — выплёвывает он. Кайзер отступает, словно Исаги ударил его по лицу. — Я не обманываю себя и не утешаюсь старыми достижениями. Чужие несчастья не приносят мне удовольствия, и я не как ты, нет, совсем не как ты. Потому что ты просто клоун, и никто, чёрт возьми, их не любит. Кайзер не отвечает. Исаги выжидающе смотрит на него, и раньше он был хорош в том, чтобы читать написанное за его склерами, но сейчас его встречает только глухая стена. Он не пытается её сломать. Кажется, ломать уже и нечего. Пламя в его груди утихает, яд испаряется. Маяк не разрушается, небо не серое и не голубое — Солнце падает за горизонт. И тем не менее, Исаги стоит в руинах. Больше ничего не ограничивает его кругозор. Звёзды оказываются особенно прекрасны.