Запомнить момент

— Не тяжело? — у Николая в руках ничего нет. Точнее, нет ничего особенного, с виду. Лишь плотная ткань чужой футболки, но по ощущениям в его руках был сам Фёдор. Его вещь, его тело, его сердце, мирно царили в таких родных и тёплых пальцах Гоголя. Словно он находится в самом реалистичном сне, где тебя окружают несбывшиеся мечты. Только вот сейчас эти мечты сбывшиеся. Даже, скорее, больше всего для трепещущей души Николая, чем на вид спокойного Достоевского. — Не тяжело — Федин голос звучит тихо, под стать смиренному ветру и жужжанию сверчков. И Гоголь честно сейчас сказал бы, что наслаждается им, но уже говорил это раньше. Каким же невероятно тёплым мёдом разливаются эти отрывки внутри. Достоевский полной грудью вдыхает свежий тёплый воздух, прикрывая глаза ресницами. Его любовь издавна была далеко заперта в кромешной темноте, опасно охраняемая, и что удивительно, ранимая до капелек слёз на уголках глаз. Никому он не мог дозволить коснуться его чувств и кончиком мизинца, отторгал каждого, кто попытается залезть в него и раздобыть запретный плод. Но Николай был другим, он не был для Фёдора «никем» всё то время, сколько Достоевский его знает. Он был и остаётся самым дорогим человеком, родным, близким. Ощущаемым как самый мягкий материал на всём белом свете, как костёр, способный так банально растопить Фёдорово сердце. Столько слов Гоголь для этого сказал, сколько чувств испытал сам — не счётное количество. Однако, самым главным было то, что он не стеснялся показать эти эмоции Достоевскому, не боялся научить его быть человеком. Трудно на данный момент осознать, сколько ты всего прошёл за краткий срок, какие открытия сделал для себя. И не в каком-нибудь музее или театре, а в себе. Как и в любом деле, в начале следуют неудачи. Промахи, неразбериха, первые вопросы о том, «что я от себя хочу?». А потом белый шум в голове, щелчок, и понятнее становится. Только на первый взгляд. Ведь разве можно залезть человеку в душу и сразу всё при всё счесть? Невозможно. И так же невозможно в мгновение разгадать себя. Сомнения не уйдут, они останутся при тебе до конца пути. Зато какое облегчение будет в итоге. Свобода. Ты как свободный человек, не зависимый от других, знаешь, что делаешь. Какое же желание ткнуть любому встающему на твоём пути наглецу, палец в грудь и самодовольно фыркнув, сказать: «сначала разберись в себе, а потом указывай другим, что делать», и со спокойной душой уйти туда, где тебе будет комфортно. — Закат такой чудесный… Феденька, давай сфотографируем? — для Достоевского этим комфортом был Николай, который развалился на его груди, мерно вдыхая аромат лета, цветов и Фёдора. Этот самый человек показал ему истину, внутреннее я, скинул камень с души и поднял Фёдора на ноги, крепко-крепко обнимая. Ведь он смог! У него получилось помочь самому любимому, родному, почувствовать его тепло. — Зачем? — и правда, зачем? Сейчас самый подходящий момент для того, чтобы наслаждаться друг другом, перебирать мягкие пряди волос, жить. Вместе. Вместе на этой бескрайней поляне, вместе в этом городе, вместе в мире, вместе для себя и для чувств. Зачем отвлекаться от тихого вечера? — Ну как это, зачем? На память — у Николая смешно поднимаются брови и хлопают глаза. Ему хочется через время пересматривать эти фотографии, вспоминать моменты, когда они были совсем одни, такие полные окрыления. — Самая лучшая память у тебя в голове, Коля. Просто закрой глаза и запомни всё-всё, что ощущаешь сейчас — Фёдор улыбается, и получается у него так нежно. Но улыбка вся не в губах заключается, а в глазах. Которые тот закрывает на пару с Гоголем, продолжая ласково гладить его по голове, еле осязаемо касаясь лица. Тогда, на тот самый первый взгляд кажется, что перед тобой пустота, ничего нет, но на самом деле вокруг тебя столько всего, стоит только понять это и ты сможешь запомнить каждую деталь до мельчайших подробностей. А когда почувствуешь отдалённо напоминающий этот момент запах, бабочек в животе, стучащее сердце, тогда сразу пропитаешься этим. — Запомнил. Закат запомнил, и тебя, Федя, тоже запомнил. И никогда не забуду — в конце его голос затихает, уголки губ сами поднимаются, становится так хорошо, как никогда не было и, кажется, не будет. — И я запомнил, и я, Коленька — шепчет Достоевский на самое ухо, пуская мурашки по телу. Оба запомнили навсегда.