Время и Камушки

***

Они встречаются в парке. Банально, как бывает в тех сиропных фильмах, на которые в последнее время подсел Миша. Когда волею случая судьба сводит людей через километры дорог и лет, невзирая на мнение этих самых людей. Романтика сегодняшнего вечера: в кой-то веки теплый сентябрь, немноголюдный парк, где можно встретить только несколько парочек, изображающих свидание на природе, кусты, в которых враскоряк стоит Миша. Он, кстати, тоже не один. Именно поэтому в тот момент, когда к нему подходит кто-то и странно знакомым голосом произносит “привет”, он только и может, что деловито поднять с земли перформанс, сделанный крутящейся рядом на поводке Анарой, и рефлекторно протянуть руку прямо так – в перчатке и с зажатым в ней “подарком”. – Привет, эээ, – поняв, что он протягивает в руке, а главное, кому протягивает, Миша быстро спохватывается и, сняв перчатку и запаковав в пакет, жмет протянутую – теперь – ладонь. Задерживает руку на чужой руке, смотрит на нее – не в глаза, и не знает, что сказать. К счастью, ему и не нужно. – Это что… Пудель? – с едва сдерживаемым смешком уточняет Андрей. Сразу и не поймешь, но характерные проплешины меж курчавого меха маленькой совсем собачки вызывают ассоциацию только с ним. Кажется, у пуделей не должно быть так, а собака побывала где-то, где ей вместо модной стрижки просто беспорядочно выбрили клоки меха, отчего она стала выглядеть совсем уж неприглядно. Но Миша, видимо, не считает ее неудачным экспериментом Эдварда руки-ножницы. – Ага, щас, это не просто пудель, – Миша с довольным видом берет небольшую тушку на руки, демонстрируя ее Андрею как самый лучший повод для гордости, – Это Анара. Анара, познакомься, Андрей. – Ты назвал собаку Анархией? – недоверчиво спрашивает он, не особо надеясь услышать пояснение. Пусть хоть где-то она у него будет. Спросить, почему с ними на прогулке нет какого-нибудь хомяка по кличке Кропоткин, он тоже не решается. Безопасная тема для разговора закончилась. О погоде спросить, что ли? – А ты это, чего тут делаешь? – Миша на этот раз берет на себя всю неловкость от необходимости продолжать. – Алена с Дианой переехали в этот район недавно, заезжал в гости, решил посмотреть, что интересного тут есть. – А это можно. Я показать могу, – предлагает Миша как-то смущенно, но при этом дружелюбно и не терпя возражений, – Ну, чего встал-то, пойдем посмотрим, тогда? – он не дожидается ответа Андрея, разворачивается, не смотря на него, и идет, видимо рассчитывая, что Андрей последует за ним. Они проходят по небольшой аллее, мимо скамеек и большой детской площадки. Миша показывает ему окрестности, рассказывая, что на самом деле живет немного не здесь, а подальше, а сюда ходит из-за площадки для собак. Они бредут куда-то мимо тропинки, за деревья, Анара, виляя хвостом, резво бежит впереди. Пруд небольшой, но чистый, вода приятно нежного, голубого оттенка, а бережок совсем голый – ни камыша, ни травинки – только галька да каменная крошка. Миша отпускает с поводка Анару, перед этим посмотрев, нет ли поблизости уток, а та радостно уносится куда-то за деревья. Сам же Миша подходит к воде, близко совсем, останавливается, едва кромка воды лижет носки его кед, и утыкается взглядом под ноги. – Спрашивай. – Да я и не…, – начинает Андрей, но Миша его перебивает: – Ой, не пизди, я вижу, как ты едва сдерживаешься, чтобы не спросить. – Это не правда, – Князь хмурит брови в показном несогласии, пока Миша, задумчиво посмотрев на воду, поворачивается к нему и говорит: – Помнишь, тогда, в Голубково? – Андрей помнит, конечно помнит, это было помечено в его памяти как “осторожно, хрупкое” и “доставать в моменты особого отчаяния” – то самое ценное, что было между ними, то, что не сможет запятнать ни одно обидное слово, когда-либо сказанное Горшком. – Я тогда тебе отрывки стихов читал. Новых, – Андрей оглядывается по сторонам, смотря, что ему приглядится, а когда находит, поднимает и протягивает на ладони Мише – посмотреть. Да, он тогда зачитывал ему отрывки стихов, если тот пускал камушек и он хотя бы пару раз отскакивал от поверхности воды, приземляясь где-то в середине маленькой речки. – Видишь этот камушек? – Миха указывает на ладонь Андрея, – Он будет воспоминанием. Сейчас я возьму его и пущу по воде, ну ты видел же, как эти, кружки делают? А когда он остановится и утонет, мы забудем о том, что я тебе рассказал и больше не будем вспоминать. Князь внимательно смотрит на камушек, потом на Мишу. Миша – все тот же, что был двадцать, десять лет назад, тот же, что был в последнюю их встречу, – высокий, седой почти полностью, с огромными глазами, закуривает точно так же, как и всегда до этого. Но при этом – совсем не такой же. Они не виделись пять лет. Он не помнит, когда в последний раз слышал о Горшке в инфополе. Король и Шут все еще существует, никто не объявлял о роспуске группы, но афиш концертов он не видел уже очень давно. Может, только спектакли ставят? Андрей все это время даже не интересовался. Вот совсем. Как отрезало. Отболело, что ли. Он знал, что Миша жив – а как иначе, никаких таких новостей не было, значит, он просто где-то есть – и Андрею этого было достаточно. – Ну, что это за воспоминание? – Миша указывает кончиком тлеющей сигареты на камушек в его руке. Андрей прикидывает – маленький, по сравнению с ним его ладонь кажется огромной. Непонятного, грязно-серого цвета. Почти идеально гладкий, но с одной стороны есть небольшой скол, – внутри камушек мутно-белый. – Как у тебя появилась Анара? – вопрос вроде бы легкий, точно самый легкий из тех, что будут в принципе. Самое то для начала. Но даже на него Миша как-то неловко мнется, отводя взгляд, отказываясь смотреть, и начинает говорить только тогда, когда заново упирается взглядом в воду. – Это было… где-то полтора года назад. Я тогда думал, что будет правильнее сказать всем, что я распускаю их, ну, напился и решил сделать это, пока не передумал, понимаешь. Пошел к Ренегату домой – было правильно сказать сначала ему. А там… Прихожу, а у него крики, оры на весь дом, я уж решил, что Саша с соседом своим в драку полезет. Из-за собаки. А она маленькая такая, зашуганная, вся в блохах и местами без шерсти, – Миша тяжело вздыхает, затягивается в последний раз почти догоревшей сигаретой и смотрит на этот раз в упор, – Тому мужику, ну, соседу, она не нужна была, а он знал, что Реник раньше работал в клинике, поэтому принес ее ему. Сказал, иначе выбросит на улицу. Не знаю, что я тогда думал, но я не мог ее там оставить, понимаешь, да? Я даже забыл, зачем туда вообще пришел. Только взял ее и понес домой. С тех пор у меня живет. Ласковая, добрая, – шерсть, правда, так и не отросла, но оно ей и не надо – и так красивая. Как только Миша договаривает, рука его выхватывает камушек из Княжьей ладони и ловким движением отправляет его вверх и вперед по водной глади. Андрей даже пугается – не то чтобы это было неожиданно, Миша ведь предупредил его – но ему становится не по себе от мыслей, что вот – только что он держал в ладони Анару, а теперь она, отпружинив несколько раз от поверхности воды, издала последний глухой “бульк” – и скрылась на дне. Сгинула. – Она там будет совсем одна? – Да нет же, е-мое, если ты не будешь тормозить, – в его голосе та самая обиженная интонация, когда он имеет в виду “ну ты не понимаешь меня”, и если бы Миша знал, как Андрей скучал по этому. По нему, такому. Ребячески непосредственному, искренне эмоциональному. Как будто бы снова шестнадцатилетнему. Но при этом – такому другому. Не боящемуся отпускать, взявшему, кажется, впервые в жизни, ответственность за живое существо, сам, безраздельно, – к тому же успешно справляющемуся с ней. Этот Миша новый – оттого Андрею безумно хочется понять, что происходит в его голове. Он никогда не видел там даже подобия порядка – каждый раз, заходя, он спотыкался то о непонятные эмоции, сбивавшие Мишу с толку, то о неприбранные рассуждения обо всем на свете. Впрочем, порядок там и не нужен был. И теперь Андрею, разве что, было интересно, сможет ли он зайти туда так же легко? Сможет вообще зайти? Он решает, что с повышением сложности нужно быть внимательней, поэтому очень ответственно подходит к поиску следующего лота. Галька на берегу едва теплая, почти что совсем не нагретая солнцем. Андрей смотрит на камушки под ногами и не может ухватиться за что-то, что его привлекло бы. Все, как в его жизни. Мишу он нашел бы, скорее, в другом месте. Почему он вообще должен искать здесь? Камушки – они и на глубине камушки – сначала не видно, не приметно – нужно специально искать. Красота всегда скрывается от лишних глаз. Андрей подходит к бережку и лезет в воду рукой. Она холодная и все, что лежит там, примерно одного цвета – не различить, а значит, будет сюрприз. Нащупывает что-то очень плоское, но длинное, кажется, красновато-бурого цвета. Поднимает, переворачивая в руке стороной, лежавшей на дне, и с досадой цокает – идеально гладкий с одной стороны камушек оказывается ребристым с другой. На той стороне поверхность вся в мелких, острых, черно-серых осколочках – порезаться запросто. А ведь сначала он показался идеальным для их игры. Камушек мокрый и холодный – до этого похороненный на мелководье. Вернуть его можно – вытащить – и он, высохнув, станет как те, что лежат под солнцем на берегу. Абсолютно сух и предательски похож на остальных – таких же неприметно-серых. Нельзя этого допустить, единственный выход – отправить его дальше, туда, где его не найдут, туда, где даже не вспомнят. – Что стало с группой? – на этот раз он сразу отдает камушек Мише, не задерживая в ладонях, желая поскорее избавиться от него, ведь его вес в десять раз больше, чем должен быть. – Я один теперь. Ребята то тут, то там, концерты мы даем редко. В театре пересекаемся, разве что, часто. И вообще… – Миша крутит в руках память об их общем прошлом, хотя охотнее, скорее всего, выбросил бы подальше, так и не дорассказав, – В новостях же о группе ничего, да, уже сколько? А я вот и думаю, чего официально это дело не распустил, но как только вспоминаю весь пиздец с правами и судами – сразу хочется отложить на неопределенный срок. А тут с тобой вот встретился, как раз… Может, пора и… Князю хочется облегченно выдохнуть – Миша по-прежнему боится лезть во взрослые бюрократические дела и решать все сам. Будет ждать, пока само не решится или не потащат насильно – раз уж Андрей ему встретился. А то он уж подумал, что Миша отрастил себе взрослость и социальные навыки в придачу к мало-мальской ответственности – и что Андрей теперь не сможет с ним говорить как раньше. Понимать его, быть его проводником в мир сложных человеческих коммуникаций. На этот раз, оказалось, бояться нечего. – А ты сам чем сейчас занимаешься? – опасная дорожка, которая может вызвать неконтролируемую вспышку агрессии, но не спросить нельзя. Князь понимает, что Миша без музыки жить не может. Вопрос в том, какой компромисс он в этом нашел? – Я… В основном, в театре, – Миша, на удивление, спокоен и не торопится казнить Андреево неуемное любопытство, – Только я и не играю почти – режиссирую да консультирую, на жопе ровно сижу, если коротко. Музыку пишу тоже, только в последнее время не получается ничего. Для спектаклей могу, что хочешь, написать – а для себя – никак. Уходить надо, это я уже понял. Он договаривает и остается стоять, задумавшись, как будто решает, нужно ли отправлять камушек туда, где его больше никто не найдет. Андрей смотрит на Мишу, решительно забирая тот у него из рук, и сам отправляет его на дно пруда, туда, где ему самое место. Дальше его – их? – ждут суды за права и деление творчества между музыкантами, вплоть до авторства по периодам. Но начало положено, теперь – отступать было бы неправильно. Иначе зачем это все? Почему-то мысли о том, что им придется ебаться с правами и роспуском группы, мгновенно заставляют Андрея повеселеть. У них будет тонна причин возненавидеть бюрократические муки – но они будут проклинать их вместе, вместе будут принимать решение точно так же, как миллион раз до этого. Андрей хотел бы помечтать, что это будет так. Его веселый настрой совсем не передается Горшку, но он все равно весело улыбается ему, хмурящемуся в ответ, отходит немного в сторону, присаживается и, не глядя, цепляет первый попавшийся камушек – зажимает в кулаке и так же, не смотря, несет добычу Мише. Сует сжатый кулак ему под нос и раскрывает ладонь. – Ракушка? – недоуменно спрашивает Миша, – Серьезно? И действительно, ракушка. Пестрая, песчано-желтая с вкраплениями красноватых пятнышек. Теперь бережок можно с натяжкой назвать пляжным – капля праздника среди серо-черного старается изо всех сил. Андрей отряхивает ее от мелких песчинок, переворачивает, думая. Правильно ли будет отправить ее на дно? Он не успевает даже озвучить вопрос – Миша и без этого начинает говорить – как будто место в Андреевой голове до сих пор занято и им обоим не нужно выражать словами то, что можно прочитать и так. Нет, оспаривать Андрей это, конечно, не собирается – это правда, безоговорочная и правильная. Но он не может ручаться, что сам Миша до сих пор рад и что принимает это как данность, а не хочет откреститься любым способом. – Пошел третий год, – Миша снова закуривает, вздыхая тяжело, – Официальный развод и алименты. Только недавно Оля разрешила забирать Сашку и гулять с ней самому. Зато теперь можем ходить, куда она захочет, или вообще оставаться у меня в гостях! До этого я приходил к ним домой и мы общались только при Оле. Но я ее понимаю, на самом деле. Наверное, так правильнее, Оля лучше же знает, все-таки, да? Андрей так сильно хочет сказать ему “я горжусь тобой”, что не знает, будет ли это уместно сейчас. Имеет ли он право? Миша хороший отец. Сашу он любит больше жизни и то, что в вопросе общения с ней безоговорочно слушается Олю и соглашается с тем, как Сашке будет лучше – пусть это “лучше” и не рядом с самим Мишей – еще раз доказывает его любовь. А еще доказывает то, как Миша вырос за эти годы. Договоренности с бывшей женой на бумаге, планы совместного досуга заранее, признание того, что в этом вопросе нужно больше слушать мать своего ребенка, а не собачиться бесконечно, думая, что все кругом враги – это все так непохоже на Мишу, которого знает Андрей, но так похоже на того, кем Миша мог бы стать без него. Андрей хочет положить ракушку в карман, не дать Мише выкинуть ее, но тот только настойчиво лезет, забирает из рук маленькую штучку – она не должна лежать на дне пруда, не должна быть забыта. – Была бы моя воля, я бы все, что мне дорого, спрятал от чужих глаз. Чтобы только я знал, где искать, – Миша прячет ракушку в ладонь и косит взгляд на Андрея, – Она не потеряется, с ней ничего не будет. Нужно просто знать, куда смотреть. Ракушка отправляется вслед за остальными воспоминаниями, подальше от всех, и только Андрей и Миша знают, где искать. Сейчас Андрей подходит к Мише вплотную и буквально смотрит ему под ноги. Даже просит отойти. А потом цепляет что-то аккурат с того места, где Миша стоял. – Смотри, красота, – камушек в его руках антрацитово-черный, как бездна, и ребристый, как неограненная порода. Тяжелый и пористый, – Похож на вулканическое стекло. Разве что, более плотный какой-то. – Ага, стекло, конечно. Уголь это, обычный кусок угля, – он не подходит для их игры, волокнистый и совсем не плоский – такой только мертвым грузом пойдет на дно, не тронув поверхности воды и разу. Но тем не менее: – Не обычный, Мих, совсем не обычный. Расскажешь, что тогда случилось? – Андрей смотрит на него серьезно, будто сейчас Миша озвучит что-то страшное, хотя вот же он, стоит здесь, снова глядит не на Князя, а на прозрачную водную гладь, – а значит, все не так страшно, ведь гораздо сложнее иметь дело со смертью, с остальным – они разберутся. – Я это, походу, Андрюх, все – последний раз, – Миша поворачивается и смотрит своими большими глазищами прямо в душу, – Истратил я все свои жизни. Тогда была девятая, а больше у меня нет. Больше нет – эхом в голове Андрея проносится мысль – не о том, что Миша мог бы сейчас быть не здесь – точнее, вообще не быть. Андрей сейчас понимает только то, что это, действительно, последний их шанс. А шанс на что, им еще предстоит узнать. – Оля с девочками уехала тогда, я один дома остался. Ну и решил, что это последний мой шанс, уйти, е-мое. Я всегда знал… Знал, что умереть не страшно. Как страшно лежать и умирать, я понял только, когда было уже поздно, – Миша тяжело дышит, видно, что говорить ему сложно, и Андрей его не торопит, – Я, знаешь… Лежал на полу, думал, что вот все, скоро все закончится. И где-то в тот момент мне так захотелось, понимаешь, посмотреть, что дальше будет, – после меня. Как Оля будет одна – ладно, Настя, она большая девочка, все понимает, а Сашка-то? Совсем малышка еще. И ребята… Мы же так альбом и не записали, как они без меня. И ты… Андрюх, мы же с тобой так и не помирились. И допер я, что исправить я уже ничего не смогу, только, когда уже корчился в предсмертных муках. А потом все как-то быстро было – я до телефона дотянулся, помню только, как ждал, долго, а после – проснулся уже в больнице. Миша замолчал, то ли чтобы отдышаться, то ли чтобы вспомнить тот момент еще раз. Убедиться, что все было правильно. Андрей никогда не подумал бы, что ему захочется жить, – нет, даже не так. Никто никогда не мог и подумать, что Миша в своей жизни захочет что-то исправить. – Мишк, – Андрей хитро прищуривается, – Ты случайно в монастыре не был? За эти пять лет мог бы, наверное, и дзен познать, и в бога поверить. – Да иди ты! – беззлобно корчится в отвращении тот, – Это слишком, лучше уж обратно к старухе с косой. – Не шути так. – Да ладно, че ты, е-мое. Решил я тогда, решил. Лечился долго, операция на сердце была. Оля сначала была рядом, но потом я сказал, что лучше будет так, – она с девочками отдельно. Группа катала только Тодда, я пытался не помереть от усталости из-за пятиминутной прогулки до подъезда. Потом стало полегче – я, вроде как, захотел чего-то, кроме как закончить это все. Посмотреть, как Сашка растет, может, сама петь начнет, кто знает; написать еще что-то, – правда, до альбома так и не дотянул, но “Бременских” мы все-таки поставили; да я даже к психологу два раза сходил, сразу после больничной терапии, врач сказал – без этого никак. Только… Миша виновато смотрит Андрею в глаза, а тому хочется только сказать “не надо”, – он уже понял, что Миша тут справился со всем без него, теперь ему вряд ли нужен кто-то из прошлой жизни, напоминающий о том, что пришлось пережить. Если бы Андрея спросили, согласился бы он забыть (пожертвовать) все, что было с ним и Мишкой, все, что было их общим, сокровенным, поделенным поровну и слитым воедино где-то там, внутри черепной коробки, – взамен на Мишино прошлое без героина, без проблем с родителями, обществом и собственной головой, обычное такое, нормальное прошлое, надежный фундамент для долгой приемлемой жизни, – он бы, не задумываясь, отдал бы все и даже больше. Но вот прошло пять лет – и, вообще-то, оказалось, что ему абсолютно ничего не нужно было отдавать. Миша справился сам, без помощи, выкарабкался, не иначе как выторговал у старухи с косой себе еще немного времени здесь. – Только за все это время я так и не решился поговорить с тобой, – договаривает Миша и просто выкидывает уголек куда-то на середину пруда. А потом сам идет искать новый. Андрей видит, как он думает, поднимая то один, то другой – и выбрасывая. Все не то. Этот какой-то слишком плоский, этот сильно гладкий – их отношения никогда такими не были. Наконец, видимо, находит что-то подходящее. Несет Андрею, показывает. – Вот это действительно лучше ракушки, ага, – Андрей рассматривает лежащую в Мишиной ладони маленькую пивную крышку, – Это вот так ты нас видишь, получается? – Зато правда, е-мое, че поделаешь, – он скалится и перекатывает ее в руке, разглядывает не видную совсем уже надпись, – Скорее всего, “Балтика”. – Ну раз “Бааалтика”, – многозначительно тянет Андрей, прерывается ненадолго, а потом говорит быстро, пока не передумал, будто признается, – Я так злился на тебя тогда, Миш. В самый последний наш разговор. Я так не бесился ни когда интервью видел, ни когда концерты отменяли, ни когда Оля позвонила мне уже после того, как тебя откачали. Андрей всегда считал, что это будет сложнее. Что даже если этот разговор состоится, ему придется его начать – и от него будет зависеть, насколько сложно им будет помириться. Как не испортить то, что и так переломано? Бесило, что теперь они с Михой не то что понимать друг друга без слов разучились, они и словами друг другу донести не могут того, что имеют в виду. Но, кажется, научиться снова они хотели бы оба. Поэтому сейчас – откровение на откровение. – Я думал, ты… Тогда не из группы ушел, а… От меня ушел, в первую очередь, – Мишка сглатывает, вздыхает тяжело, но смотрит на Андрея благодарно – сам никогда первый бы такого не сказал, – Понимал, наверное, херня все, не может быть вот так, но… Я тогда уверен был – если ты уйдешь, мы с тобой больше никогда не увидимся. И ты был готов уйти – и я злился, что ты так легко можешь меня навсегда отпустить. А я так не могу… На себя злился, получается… – Я тоже обижался, ну, что ты так реагируешь. Я ведь тоже ушел в никуда, у меня группы не было, ребят. Только недавно понял, что мы могли обижаться оба, и ненавидеть тоже, – и это было правильно. – Андрюх, я тебя не ненавидел никогда, только хотел, чтобы ты вернулся, и все. – И поэтому ты делал вот это вот все? – раздраженно говорит Андрей, забирая крышку из чужих рук. Вот здесь-то становится понятно, – Мишка другой, но все тот же, ну, хоть не ненавидел, и на том спасибо. – Получается, да, – бесхитростно отвечает тот, и правда ведь, говорят, Мишина искренность всегда подкупала, и совершенно не важно было то, что он говорил. Миха снова улыбается неловко, на Андрея смотрит открыто, а потом слышит, что Анара лает на что-то в кустах, и тут же идет проверять – возможность сгладить момент, Анара всегда была молодцом – берет ее на руки и приносит обратно, отпуская рядом с ними, чтобы она вновь унеслась, а Миша, цокнув, обратил внимание на Андрея. Который вдруг вздыхает, как перед прыжком в воду, и задает вопрос: – Ты все еще хочешь, чтобы я вернулся к тебе? Не в группу, только к тебе? – Да, я хотел этого с тех пор, как ты ушел, – старый Миша никогда не сказал бы это вслух, да еще и Андрею прямо. Как хорошо, что этот Миша – не он, – Что мне нужно сделать? – и как хорошо, что никто сейчас не слышит, как Миша, обычно получающий желаемое по щелчку пальцев, торгующийся со всеми и обо всем, решит договариваться, да еще и на чужих условиях. Мир бы такого не пережил. Но Андрей никому не расскажет. – Попроси меня, – хмыкает он, и непонятно, всерьез или нет. – Как, е-мое? – Да просто, Мих, просто. “Андрюх, я хочу, чтобы ты вернулся, пожалуйста”. Хоть раз скажи мне, что ты хочешь. – Ты издеваешься? – Миша смотрит на Андрея яростно, но, видя, что тот абсолютно серьезен, как-то сразу тушуется и действительно проговаривает, отрывисто, скороговоркой, – Дюх, я это… Я хочу, чтобы ты вернулся. Хер с ним, с театром, с группой, я уже давно не могу и не хочу делать что-то через силу. А с тобой, обычно – не через силу, е-мое. Вернись. Ко мне. Пожалуйста. – Хорошо, – просто говорит Андрей и возвращает пивную крышечку, которая до этого все еще была у него в руках, Мише. – Че, серьезно? Так просто? – А как еще? Ты мне самый близкий человек. Ты сегодня о нас с тобой сказал больше, чем за все время, что я тебя знаю. Ты этого хочешь? Чтобы вместе? – Было бы хорошо, чтобы это… Как раньше… Попробовать хотя бы… – Ну вот и хорошо, – Андрей косится в Мишину сторону, молчит немного, потом подходит ближе и обнимает крепко, чувствуя, как его обнимают в ответ, – Я горжусь тобой, Мих. Ты повзрослел, но не так, как всегда боялся. Я очень хотел бы узнать тебя такого. – Я тоже тобой горжусь, Андрюх. Ты смог сделать что-то без Короля и Шута, без… меня, сам, с нуля. Я бы так не смог. – Тебе и не нужно, Миш. Я думаю, вместе мы что-нибудь придумаем. Что именно они придумают, Андрей не договаривает, теперь уже сам отвлекаясь на лающую Анару, снова убежавшую за деревья, спохватывается – видимо, все-таки нашла уток – и резво догоняет ее, уже крича Мише, чтобы услышал: – Мих, а Мих? – Ну че? – Песня про камни или про пивную крышку? Миша на это только ржет, смотря вслед Андрею, лезущему за Анарой в кусты, и прячет крышку в карман. Кое-что забывать нельзя.

***