Любовь моя...

Пусть губы будут в крови Покрепче руку сожми...

Лёва быстро свыкается со своей новой сущностью. Он мог бы сказать, что уже однажды был живым мертвецом, пьющим кровь ничего не подозревающих друзей и бережно хранящим её в застывших венах для Хозяина. Но... нет. Сейчас Лёва не просто сосуд, он — тот, кого Стратилат нарёк Спутником, добровольно поделившись с ним своей кровью. Он — равный и имеет такую же безграничную власть, как и Стратилат над ним. А поэтому Лёва не мучается от голода, Валерка тщательно контролирует свои инстинкты, облегчая любимому Солнышку новую жизнь. И всё же иногда Хлопова посещает мысль укусить беспардонно настырного Носатого, дабы тот наконец заткнулся и не действовал Валере на нервы, постоянно напоминая ему о том, что он теперь в ответе за ещё одного потенциального монстрика в городе. — Валентин Сергеевич, клянусь Дьяволом, если Вы сейчас же не замолчите, я Вас выпью. И это говорит не Валерка во мне. Это говорю я сам, — Лёва чувствует ласковую успокаивающую волну, легонько пробежавшую по всему телу, и смотрит в мягкий прищур небесных глаз, слыша в голове: — Всё в порядке, Лёвушка. Не стоит так за меня переживать, — и снова Валерка геройствует, хотя Лёва и просит быть с ним честным. Они синхронно переводят взгляд на доктора, задумчиво подперевшего кулаком щёку, не понимая, чего все вдруг затихают. — Игорь, подай мне пакет, я блевану, — подаёт голос Носатов, морщась. — Это настолько приторно, что зубы сводит. Ты бы ещё Солнышком звал. Или Котёнком, ммм, Валер, — Корзухин в открытую ржёт, облокотившись локтями об столешницу, а бледные щёки юноши окрашивает живой, яркий румянец от осознания, что он ляпнул вслух. — Оу, смотри-ка, и кровинушка к щёчкам прилила, ну не прелесть ли, — тёплые пальцы касаются слегка порозовевшей кожи Стратилата, и Лёва задорно смеётся, начиная тискать и шутливо щипать, видя, как Валерка ластится к его рукам, внутренне мурлыча от удовольствия и покрывая Лёву россыпью мурашек. Лёву немного ведёт. От безоговорочного доверия, исходящего от Валеры. От ударившего в мозг озарения, что Стратилат рядом с ним становится несокрушимым и непозволительно уязвимым одновременно. Отныне Лёва — геркулесова сила и ахиллесова пята Валерки. И это… пугает... *** Ночь удивительно ясная. Полная луна серебрит спокойные воды Волги, создавая на них жемчужные узоры, обрамляющие отражения величественных деревьев. И лицо юноши, склонившегося над водой, едва не погружаясь в тихую гладь, желая спрятаться в бархатной темноте глубины от жестокого мира. Снова. Валерке неспокойно. Валерка мечется от голода, причиняющего невыносимую боль, но отказывается и от помощи Игоря, и от доводов Лёвы, трусливо сбегая и закрываясь от Солнышка ментальным щитом, чтобы тот не смог его обнаружить. Валера страшно хочет умереть. Всё равно, что он там наплёл Лёве об их светлом будущем. У таких, как они, будущего быть не может. Не может ведь, так? Кто-то резко выдёргивает Валеру из воды, и в сознании Стратилата наступает холодное спокойствие. Буря неожиданно стихает, и на смену ей приходит… жар. Будто вместо крови — горячий песок пустынь, а над ним вздымается столб огня, норовящий сжечь ненавистного вампира. Но он не сгорает, а просто стоит в крепких тисках, боясь шелохнуться. И не отрывает зачарованного взгляда от сверкающих золотым пламенем глаз Спутника. — Думал, что я не найду твою тушку, Лагунов? — так выглядит гнев Хлопова, иссушающий, сжигающий до тлеющих угольков, но не убивающий. Лишь ранящий виной, что заставил волноваться. Валерка слабеет, его нещадно шатает, но он всё же шепчет, припадая лбом к твёрдому плечу. — Прости меня, любовь моя. Я хотел бы воплотить в жизнь наши мечты. Но я не хочу больше никого использовать, чтобы поддерживать своё существование. Я так устал, Лёвушка, так устал. — Блять! — кричит в бешенстве Лев, сильнее прижимая к себе Валеру, не давая сползти на песок. — Никуда ты от меня не денешься, понял? Избрал меня, будь добр, неси ответственность, — и с этими словами прокусывает клыками нижнюю губу и наклоняется к губам Валеры, глубоко вздыхая горький аромат отчаянной битвы. — Лёва, нет! Пожалуйста, Лёвушка, не надо, — в руках Хлопова скулит, намереваясь вырваться из его объятий, Стратилат. Лёва чувствует дикий голод, постепенно берущий верх над разумом Валеры, всем своим существом, но сам он остаётся беспристрастным. Лишь голос смягчается, когда юноша просит: — Посмотри на меня, Валерка, — монстр тычется мордой в грудь Хлопова, мелко дрожит и с трудом дышит, но не поднимает головы. — Пожалуйста, — алые очи встречаются с золотистыми, часто-часто моргая от боли и сухости. — Ты сказал мне, что я твоя душа. Обещал не скрывать от меня ничего. И слушаться, — Стратилат грозно рычит, а Спутник нежно усмехается, запуская пальцы в чёрные пряди и несильно сжимая затылок. — Поцелуй меня. Отпусти себя. Прими нас, — звучит ласково, но властно. Лёва вновь тянется к губам Валеры, и, кажется, на секунду теряет сознание, когда они грубо впиваются поцелуем, осторожно зализывая рану, и обоих затапливает цунами эйфории, которую испытывает ЕГО Стратилат. Лёва подхватывает Валерку на руки, держа словно в колыбели, и стоит в воде по колено, не смея и не желая отрываться от уст, что теперь мягко-мягко дотрагиваются до его, а крохотное жало тихонько, еле ощутимо, сплетается с Лёвиным, перебирая чувствительные лепестки. Медленно, избегая сияния огненных глаз, монстр убирается восвояси. Лёва неохотно разрывает поцелуй, чтобы с улыбкой встретиться с ошарашенным голубым взором Валерки. — Как… тебе это удалось? — юноша невинно пожимает плечами, с нескрываемым наслаждением покачивая любимого, словно тот ничего не весит. — Потому что я люблю тебя, — просто отвечает он, приближаясь к лицу Валеры. — И готов разделить с тобой всё, даже зверский голод, — Валерка хихикает поражённо и… облегчённо, изворачиваясь в руках Лёвы, дабы нависнуть над ним, вынудив подхватить под ягодицы. — Откуда ты такой взялся, Хлопов? Упёртый, как баран. Живучий, аки Чужой. И такой… такой… необыкновенно прекрасный, — Валера клянётся, что ослеп от широкой ухмылки и вспыхнувших в ночи золотых глаз. Но ему не даёт опомниться хитрый шёпот в голове и губы, колдующие над первым в жизни засосом на беззащитно раскрытой шее. — А главное, всё это великолепие — твоё, Лагунов. Люби меня…