Спасатель.

Music: Aether — Catharsis

В комнате царит лёгкая прохлада в противовес обжигающей температуре за окном. Свежесть от недавней уборки смешивается с запахом лаванды, дымком растекающимся из аромалампы. На полу расстелен каучуковый коврик нефритового цвета. Джин, вытянувшийся на нём, расслаблен до такой степени, что кажется спит. Лёгкая вибрация мобильного не вызывает никакой реакции. Даже когда настойчиво повторяется. Завершив медитацию, Сокджин открывает глаза и неспешно встаёт. Именно в этот момент телефон снова оживает. — Ты всегда чувствуешь мои глубокие погружения, — вместо приветствия отвечает Ким с улыбкой. — Наша связь нерушима, — соглашается звонящий. — Прости, что отвлекаю. У меня не хватило терпения дождаться, пока ты перезвонишь. — Что-то случилось? — вмиг становится серьёзным хозяин каучукового коврика. — Скажи, что у тебя сегодня есть время принять человека? — с мольбой в голосе вопрошает давний товарищ. — Во сколько? Серьёзный случай? С чего такая спешка? — сыплет вопросами Ким. — Чувствую, уйдёт, если повременить. А ему очень надо к тебе, я уверен. Классическая терапия не даёт ощутимых результатов, а они давно должны быть. Я могу доверить его только тебе. Он очень хороший! Такие сейчас редкость, — тараторит друг. — Хм-м-м, — Джин открывает ежедневник, исписанный красивым почерком. — Свободно дневное время. Ты уже нашаманил ему окошко? — Возможно, — смеётся звонящий. — Считаю, это отличный знак, — голос полон энтузиазма. — Прямо сейчас отправлю его связаться с тобой. Спасибо, друг мой! — Пока не за что. Ты сам как? Давно не виделись, — с сожалением вздыхает Джин. — Надеюсь на скорую встречу и поделюсь новостями. Тепло прощаясь, Сокджин сбрасывает звонок. Молочный улун источает приятный ненавязчивый запах, струящийся вместе с паром из любимой кружки. Книга на столе маняще шелестит страницами, приглашая погрузиться в текстовые миры, когда телефон оповещает о новом входящем звонке. Женский голос в трубке щебечет громко, торопливо, будто боится передумать; немедля соглашается на предложенное время, переспрашивает адрес и подтверждает приезд. Ким завершает короткий разговор в смешанных чувствах. Обычно клиенты описывают свою проблему, он в свою очередь рассказывает нюансы первой встречи, предупреждает о ряде особенностей. В этот раз всё происходит стремительно и по голосу слышно, при любых условиях готовы попробовать. Доверяя близкому другу, исполняя его просьбу, Ким лишь вздыхает и идёт готовиться к работе с неизвестностью. В силу специфики своей деятельности Джин привык видеть разных людей очень разной степени разбитости. И физической, и душевной. Но когда он открывает дверь с приветливой улыбкой на губах, на секунду теряется. Перед ним молодой мужчина. Очень красивый, что невозможно не заметить. Его черты лица притягивают взгляд. Волосы цвета спелой ежевики непослушно вихрятся. Глаза — бесконечный космос — смотрят с подозрением и не скрытым упрёком. Тонкие губы сжаты, ни намёка на приветливость. Могуче широкие плечи ссутулены. Само тело приковано к инвалидной коляске. Руки, испещрённые ручейками вен, сжимают подлокотники. — Здравствуйте, — мягко приветствует посетителя Сокджин, возвращая себе самообладание. — Здравствуйте, — сквозь стиснутые зубы недружелюбно откликается незнакомец. — Господин Ким, добрый день! — женский голос звучит с особым энтузиазмом, подчёркнутым излишней громкостью. Поднимая взгляд к распахнутой настежь калитке, Джин видит спешащую фигуру. Вот кто звонил ему. — Я вам звонила! Я — мама Чонгука, — кричит женщина, словно кто-то из них глухой. — А это — Чонгук, — продолжает с яркой радостью, кивая головой на молодого мужчину в коляске. — Нам сказали, что Вы можете помочь нашему мальчику вернуть возможность ходить, — кладёт ладонь на плечо сына. — Очень приятно, — хозяин дома склоняет голову вежливым поклоном, про себя отмечая, как напряжён потенциальный клиент, очутившийся здесь явно не добровольно. — Ким Сокджин. Можно просто Джин. Простите, Вы не предупредили, что… Он пытается озвучить, что достичь его кабинета при столь особых условиях непросто. Эту задачу можно было бы решить, предупреди его хоть кто-то заранее. Объективно оценивая свои силы, сомневается, что они вдвоём с родительницей смогут перенести мужчину из инвалидного кресла до нужной комнаты. — Мы не доставим никаких неудобств! — посетительница суетливо подбегает ближе. — Вы только покажите, где всё будет проходить. Чонгуку поможет разместиться Соджун. Это его брат! — Да, конечно, проходите, — отступает в прохладу дома Ким. Вся процессия из родственников суматошно справляется с поставленной целью. Отвлечённо наблюдая, как мужчина, представленный Соджуном, подхватывает на руки брата, как мечется вокруг них мать, Джин замирает и прислушивается к себе. Он не впервые видит человека в инвалидной коляске. Почему люди испытывают неловкость в подобной ситуации? Кто-то беззастенчиво пялится. Кто-то впадает в ступор. Кто-то суетится угождающе, подчёркивая беспомощность. Расслабляя сознание, напряжённое вечными размышлениями, Джин окунается на глубину своих чувств в поисках ответа: кому принадлежит эта неловкость? Не ему. Точно не ему. Он поднимает расфокусированный, чуть плывущий взгляд на молодого мужчину, уже сидящего на кушетке в кабинете. — Подождите, пожалуйста, в гостевой, — Сокджин смотрит на Чонгука, но обращается к его семье. Голос тёплый, мягкий, достаточно уверенный, чтобы понять — с этой просьбой лучше не спорить. — А как же… — начинает было мать. Договорить ей не даёт старший сын, настойчиво уводит. Как только дверь закрывается, Джин озвучивает вопрос: — Почему Вам неловко? — Что, простите? — Чон поднимает взгляд, полный очень разных эмоций: удивление, скепсис, злость. На первый взгляд — никакой неловкости. Но Сокджин видит больше. Перед глазами кинолентой бегут картинки. Как отчаянно спасает этого молодого, привлекательного мужчину мать. И как гаснет его энтузиазм, зародившийся благодаря ей некоторое время назад. Как нарастает внутри гнев на родных за эти неугомонные попытки. А на самом деле — на себя. За то, что из сильного стал беспомощным. Из опоры превратился в обузу. — Вам неловко. Почему? — повторяет вопрос Ким, как ни в чём не бывало. — Потому, что не можете ходить самостоятельно? Или потому, что близкие заботятся о Вас, хотя раньше было наоборот? — Я не испытываю неловкости! С чего Вы это взяли, — огрызается Чон. — Допустим. Я ошибся, — Джин мягко улыбается, словно подобное в порядке вещей. Недобровольного клиента это спокойное согласие злит ещё больше. — Чонгук, как давно ты не можешь ходить? — Ким становится позади мужчины. — Не волнуйся, я просто постою немного здесь, потом вернусь в поле твоего зрения. — Почти полтора года, — Гук игнорирует слова, которые ничуть не успоаивают разрастающуюся тревогу, и то, что с ним перешли на неформальный тон, не спросив разрешения. — При каких обстоятельствах это произошло? Сокджин прикрывает глаза и поднимает руки. Раскрыв ладони, неторопливо водит ими вдоль могучей спины, не касаясь. — Несчастный случай на работе, — Чонгук отвечает нехотя. — Прости, кем ты работаешь? — уточняет Джин. Его спокойствие не нарушает ни тон голоса клиента, ни очевидное недоверие. — Спасатель МЧС. Был. Теперь безработный, — голос тише, плечи всё сильнее каменеют. Джин хмурится, рассматривая под закрытыми веками то, о чём молчит посетитель. — Что говорят врачи? — направляет вопросами, исследуя неизвестный маршрут — историю незнакомца и последствия, из-за которых им пришлось встретиться. — Что всё в порядке и я просто неудачник, — с усмешкой отвечает Чонгук. — Прям так и говорят — неудачник? — уточняет Ким. Уголки его губ слегка ползут вверх, но сидящий к нему спиной не видит этого. — Прям так и говорят, — холодно подтверждает бывший спасатель. — Очень непрофессионально с их стороны, — сдерживая слишком откровенную улыбку. Резко проводя сверху вниз вдоль сгорбленной спины, Сокджин стряхивает невидимое с рук и возвращает раскрытые ладони к области чужого затылка. Спустя несколько секунд тишины, Чон, едва слышно вздохнув, признаёт: — Сказали, если захочу встану и пойду. Никаких препятствий физиологических для этого нет. Будто я сам себя обрёк на это, — злой взгляд на обездвиженные ноги. — Каким идиотом надо быть, чтобы добровольно стать обузой? — А для кого ты обуза? — голос Джина глубокий, давит на веки, смыкая их. — Для матери. Для брата, — хрипло отвечает Чон, безуспешно борясь с наваливающейся сонливостью. — Они говорили тебе подобное хоть раз? — Нет. Это очевидно, — он бы закатил глаза, но лишь зевает. — Если они не говорили подобного, с чего так решил? — Потому что я инвалид? — Чонгук раздражён этими идиотскими вопросами. И за этот цирк мать заплатила сумасшедшие, по его меркам, деньги? — Но твои близкие не говорили, что ты в тягость для них. Почему так чувствуешь? — Слушайте, меня водили к психологу и не одному. Да, я не должен ощущать себя обузой, но я ощущаю. И нет у меня никаких травм детско-родительских, чтобы теперь наказывать свою мать подобным. И внимание от брата я так не требую. Если это все варианты, может, я пойду? — грубо предлагает Чон. Он хочет немедленно покинуть это странное место. Руки Джина зависают в воздухе на пару секунд. После чего опускаются. Он открывает глаза и неторопливо обходит кушетку, чтобы встать перед гостем. — Ну, если сможешь самостоятельно отсюда выйти, то иди, конечно, — спокойно отвечает Ким, глядя прямо в глаза, расширяющиеся от шока и злости. Чонгук, едва сдерживая ярость, медленно закипающую в молодом теле, чеканит: — Отличная шутка. — Это не шутка. Тебя сюда привели родные, чтобы ты смог ходить. Если готов сделать это сейчас, что ж, моя работа выполнена отлично, — улыбается хозяин кабинета. — Вы деньги берёте за издевательства? — руки сжимают край кушетки до побелевших костяшек. — Нет, обычно за слёзы, — абсолютно серьёзно отвечает Джин. — Что? — Чонгук ощущает себя так, словно попал в программу, где ведут съёмку скрытой камерой и транслируют очень тупой юмор. — Мои клиенты часто плачут на сессиях, — поясняет Сокджин. — В конце нашей работы шутят, что заплатили за доведение до слёз. Если мои слова Вы восприняли как издевательство, прошу прощения. — Я не собираюсь плакать, — Чон даже не пытается смягчить резкость тона. — Вряд ли кто-то действительно идёт ко мне пустить слезу. Думаю, есть более дешёвые способы это сделать, — пожимает плечами Ким. — Приступим, всё же, к сессии? — А мы ещё нет? — удивлённо приподнимает брови Чонгук. — Нет. Ложитесь, пожалуйста, на кушетку. Вы же не думаете, что Вас на неё посадили только потому, что сидеть больше негде? Глядя на недопсихолога перед ним, Чон думает, когда же закончатся его дерьмовые шутки. Он подтягивается на руках. Стиснув зубы, принимает помощь, чтобы улечься полностью. Тщательно вымыв руки с мылом здесь же, в небольшой раковине, Сокджин вытирает их насухо и присаживается на комфортный пуф у изголовья, рассматривая лежащего перед ним мужчину. Тот напряжён настолько, что вцепился в края кушетки. — Обещаю, больно не будет. Сегодня, — снова улыбается Джин. Как же мечтает Чонгук стереть улыбку с лица этого наглого шарлатана. — Закройте глаза и постарайтесь расслабиться, — мягко просит Ким. Чон готов возразить, что глаза закрывать не хочет. Но вздыхает тяжело и выполняет просьбу. Ёрзая, считает секунды, чтобы проворчать: «не могу расслабиться». И не замечает, как тело успокаивается. Ему надо быть настороже и не дать одурачить себя. Он не такой доверчивый, как его мать. В таких размышлениях Чонгук сохраняет уверенность, что контролирует ситуацию. Позволяет своим мыслям растекаться свободно во все стороны, не удерживая даже те, что норовят окунуть в самые тяжёлые воспоминания. Некоторое время он слышит шуршание одежды шарлатана, что ходит вокруг, останавливается, касается то его рук, то головы. И лишь по звукам понимает, что, возможно, этот странный мужчина касался и его ног. Да только Чон не чувствует их совсем. Когда звучит мягкая просьба открыть глаза, Чонгук думает, что столь приятный голос несправедливо дарован хитрому обманщику. Нехотя разлепляя веки, он чувствует себя, как после долгого, крепкого сна. Не ощущал себя настолько бодрым и отдохнувшим последние несколько лет. — Уже всё? — сипит Гук. Слыша, как звучит его голос, откашливается и садится на кушетке. Джин помогает ему опустить ноги. — Да, уже всё. Было не так уж больно, правда? — улыбается тепло. — Я сейчас позову Ваших родных, подождите. — Вы серьёзно возьмёте с нас деньги за пятнадцатиминутный сон? — сердито уточняет Чон. Ему почему-то стыдно задавать этот вопрос, хотя шёл сюда с намерением вывести обманщика на чистую воду. Другие варианты даже не рассматривались. — Пятнадцатиминутный сон? — удивлённо переспрашивает Ким. — Нет, за такое я не брал бы с вас деньги. Он открывает дверь, приглашая войти семью Чон. Успевает намылить руки до локтя, когда те проходят в кабинет. — Вы так долго работали, — голос матери звучит тише обычного. Спокойнее? Чонгук хмурится. У мамы странные понятия о времени. Соджун подходит, чтобы помочь расположиться в коляске, оставленной у входной двери. Но Чонгук отрицательно мотает головой, хочет слышать, какой ерунды наговорит псевдоцелитель его матери. — Нет-нет, подождите, — останавливает Джин. — Чонгук должен послушать то, что я скажу. Он смывает мыльную пену и насухо вытирает руки. Только сейчас недобровольный клиент замечает, что тот выглядит иначе. Уставшим. Да, пожалуй, тяжело врать. — Доктор, скажите, есть шансы, что Ваши методы помогут нашему мальчику? — родительница складывает руки в молитвенном жесте. — Во-первых, я не доктор, — качает головой Ким. — Давайте запомним это раз и навсегда. — Ох, простите, — с сожалением просит женщина. Чон готов ликовать и злорадствовать. Давай, признай, что ты обманщик и не возьмёшь деньги. — Во-вторых, вашему мальчику уже достаточно лет, чтобы называть его мужчиной, — ошарашивает Джин. — И, в-третьих, у Вас шансов больше, чем у него. — Н-не понимаю, — шокировано лепечет мать. — Я сейчас объясню. Присядьте, — Ким указывает на стоящее в углу кресло. — И Вы тоже, — обращается к брату Чона. Все трое посетителей ощущают растерянность. — Дело в том, что Вы, — Джин обращается к женщине, — готовы пробовать мои, да и любые существующие методы больше, чем Ваш сын. Но мой клиент — Чонгук. Вам я могу порекомендовать поработать на тему принятия ситуации, случившейся с ребёнком, на тему гиперопеки и сепарации. С этим можно обратиться к классическим психологам. Чон переводит взгляд на мать и, видя, что она едва сдерживает слёзы, свирепеет. Ему хочется защитить её, даже не понимая от чего именно. Лишь бы она не плакала. — Результат моей работы зависит от меня, равно как и от клиента. По завершении диагностики могу сказать, что шансы есть, можно продолжать. Но готов ли работать со мной Чонгук — решать только ему. Не Вам. Прошу принять это, — уверенно продолжает Сокджин. Слыша в ответ лишь тишину, он даёт время собраться с мыслями присутствующим и продолжает. — То, что произошло с Чонгуком не его вина. Но он чувствует себя виновным. И это влечёт за собой наказание в виде лишения себя возможности ходить. Степень ответственности, которой Вы всегда так гордились, сейчас играет против него. Лежит мраморной плитой на его ногах. Он не несёт ответственность за те смерти, из-за которых наказывает себя. И основная задача состоит в том, чтобы убрать вину и наказание не из его головы, а из его души и тела. — Сколько времени это займёт? — осторожно уточняет притихшая совсем мать. — Не могу сказать, — с сожалением качает головой Джин. — Это будет зависеть от Чонгука. Я в свою очередь сделаю всё возможное, чтобы это произошло тогда, когда он будет действительно готов. Не позже и не раньше. Переводя взгляд на своего пациента, Ким устало, но очень тепло улыбается: — Я буду ждать тебя, сколько потребуется. Потому что верю, ты сможешь преодолеть все те внутренние барьеры, которыми защищаешь себя от полного выздоровления. Чонгук к этому взгляду магнитится, не в силах вымолвить ни слова. В голове ни одной связной мысли. Только один вопрос: «Как?». Уже прощаясь с посетителями, Сокджин кладёт ладонь на крепкое плечо, что незаметно для других меньше ссутулено, чем в начале их встречи. Ощущая огромный поток тепла, Чон гулко сглатывает. Не поднимает глаза, прощаясь молчаливым кивком головы. — Ты впервые настолько быстро открылся специалисту, рассказал всю историю, свои чувства, — с нотками гордости говорит мама. Гук даже не помнит, когда в последний раз она была такой тихой и спокойной. Без этой буйной радости, что всегда ощущалась тем более наигранной, чем громче она звучала. — Я не рассказывал ему ничего, — хрипло отвечает Чон. Он долго не может поверить. Думает разное. Например, что этот Сокджин нашёл в интернете произошедшую с ним историю и сам добавил детали. Просто придумал вполне очевидное, ведь чувство вины — то, о чём твердили ему все психологи. Это злило его целый год бестолковой терапии. Правда сейчас он не чувствует злости. Его скепсис сохраняется, но пошатывается. Весь остаток дня проведя в глубоких раздумьях, Чонгук засыпает ночью так же крепко, как на сеансе Джина. — Мам, — просит ранним утром, едва проснувшись, — дай номер этого…как его… — Сокджина? — с надеждой в голосе уточняет мать.

***

— Впервые за полтора года я что-то почувствовал в области ног. Это произошло ночью и, думаю, просто приснилось… Чонгук снова лежит на кушетке. Рассматривает кабинет целителя и чуть пристальнее его самого. Высокий, чарующе привлекательный, с плавными чертами лица, мягкими на вид губами, тёплым голосом и тёплыми руками. Кушетка, пуф, два кресла и кофейный столик занимают всё пространство. На стенах много полок. Они уставлены книгами и всякой всячиной. Взгляд обводит каждую деталь, но то и дело возвращается к хозяину комнаты. Когда Ким просит закрыть глаза, Чон делает это без возражений. Веки трепещут, пальцы нервно перебирают одноразовую простынь под ним, выдавая волнение. — Хорошо, даже если это был лишь сон, — Джин улыбается. Пытаясь расслабиться, Чонгук борется с желанием задавать вопросы. Руки целителя скользят вдоль его тела, не касаясь. Тепло, исходящее от ладоней, ощущается очень ярко и приятно. — Теперь можешь спрашивать, — Ким невесомо-пушистым голосом проникает в разум. Усаживается на пуф у изголовья и бережно касается Чонгуковой головы. — Что? — сипло уточняет Гук. — То, что хочешь спросить. Пальцы Джина перемещаются по разным точкам. Давят то мягко, то чуть с большим усилием. Тело постепенно расслабляется. Успокаиваются мысли и внутренние метания. — Как ты узнал? Что со мной произошло, — уточняет сквозь накатывающую дрёму Чон. — Твоя душа показала мне, — сосредоточенно отвечает Сокджин. — Душа? — Не думай произнести ложь, что не веришь в подобное. Ты достаточно чувствительный человек, чтобы знать, что душа есть. И что душевная боль отличается от физической, — предупреждает Ким. Серьёзность в голосе целителя заставляет промолчать. Чон пытается разобраться, что думает по поводу столь странной темы. Ему не хочется возражать, но хочется продолжить разговор. «Как Сокджин видит душу? Что ещё может показать эта субстанция? Как называется то, что делает Джин?» На одном из витков размышлений, прекращая сопротивление, сдаётся на волю Морфею. Так проходят ещё несколько сеансов, во время которых Чонгук успевает задать лишь пару вопросов, прежде чем уснуть. Просыпаясь под мягкий голос Джина, он с удивлением отмечает, как меняются его ощущения. Душа или тело — что отпускает тяжесть, давившую всё это время на ментальное и физическое здоровье, не знает, но ему становится легче. Он ещё не смирился с утратой, с тем, что не смог спасти всех. Но боль, злость, агрессия — отступают, не управляют им больше. Ощущение слабости мышц и пульсирующей боли в той части тела, что, казалось, больше не принадлежит ему, доводит его до слёз, спрятанных в прохладе собственной подушки и ночном текстовом «Спасибо» для Джина.

***

Сокджин красив. Это то, о чём не может перестать думать Чон на одной из их встреч. Мягкий свет, окутывающий мужчину, излучаемый им, притягивает взгляд. Хочется неотрывно рассматривать нежные глаза, пухлые губы и полюбившуюся тёплую улыбку. Но от задумчивого наблюдения его отвлекает внезапный вопрос. — Жизни всех тех, кого ты спас не перекрывают чувство вины за тех, кто погиб во время той ситуации? — голос Джина пробирает до мурашек. — Нет, — уверенно отвечает Чон. — Почему? — взгляд целителя проникает под кожу, пробираясь к чертогам души. — Потому что это разное, — хмурится Гук, остро чувствуя необходимость защищаться. — В этом мире так много людей, кто за всю жизнь не спас ни единой жизни — ни словом, ни делом. Так много тех, кто губит других. Мучает ли их совесть? Наказывают ли они себя? Крайне редко. Почему такой путь выбираешь ты? — Сокджин не прекращает манипуляций руками, но зрительный контакт не разрывает. Словно рассматривает ответы, безуспешно пытающиеся спрятаться от него в тёмных омутах. — Каждый сам отвечает за себя и свои поступки, — Чонгук сжимает руки в кулаки. Поднятая тема ощущается неповоротливым, неподъёмным булыжником. Понимает, к чему все эти вопросы, да нырять так глубоко не готов. — Но ты хочешь отвечать и за других. Ты взвалил на себя ответственность, которая тебе не по плечу. Просто потому, что она не твоя, — мягко говорит Ким. Упрямо стиснув губы, Чон молчит. — Где в твоём теле хранится чувство вины? — со вздохом уточняет Сокджин. Бывший спасатель пытается почувствовать ответ на заданный вопрос. Неуверенно поднимает руку, кладёт её чуть выше собственных коленей. А затем перемещает к области сердца. Джин повторяет этот путь. Ощупывает мышцы бедра, останавливает бег пальцев, замирая в одном положении. Жмёт бережно. Губы шепчут что-то беззвучно, прежде чем найти новые точки, не замечая, как завороженно следит за ним молодой мужчина. — Айщ! — вскрикивает от боли Чон, резко дёргаясь. Принимает положение полусидя. — Где? — переводит мутный взгляд на него Ким. — Здесь, — хрипит Чонгук, кладя ладонь чуть выше правого колена. Когда Джин касается его руки, дыхание перехватывает на долю секунды. Хочется продлить этот момент. Но его ладонь бережно убирают, слегка сжимая в знак поддержки. Шевеля губами, Сокджин массирует от коленной чашечки вниз. Сбито выдыхая, Чон прикован взглядом к действу, что похоже на танец. Он чувствует, как вслед за пальцами целителя разбегаются по его ногам искорки тока. — Ляг, пожалуйста, — просит Ким спустя некоторое время. Сердце бешено колотится. Чонгук послушно выполняет просьбу. Не хочет ничего спрашивать, чтобы не мешать. Раскрытая ладонь зависает в области сердца, источая горячий поток энергии. Ким закрывает веки, снова что-то шепчет. Хмурится. — Что заставляет тебя удерживать чувство вины в сердце? — переводит взгляд на лежащего перед ним мужчину. Ныряет глубоко, не боясь утонуть. Проникает под кожу, прямо туда, где выстукивает страх сердце. — Я виноват, — хрипит Чон, глядя в гипнотически красивые глаза. — Кто тебе такое сказал? — спрашивает Джин, едва скрывая боль в голосе. Ему больно за Чонгука. За этого сильного, храброго, израненного человека. Такие всю несправедливость мира тащат на себе в одиночку, гнутся от непомерной тяжести. — Сам, — признаёт сквозь зубы. — Почему ты виноват? — не убирая широко раскрытую ладонь, согревая лёд вокруг сердца. — Я не спас их, — едва разлепляет ссохшиеся в мгновение губы. — Они выбрали уйти, — Сокджин говорит это так, словно меняет на истину ложную правду, в которую верил Чон. — Выбрали. Душа каждого из них приняла этот выбор. Не ты. Переписывает данные на диске. Убирает заевшую пластину. Ставит мелодию, пробирающую до слёз. — Мне стоило проверить технику, — сопротивляется спасатель, озвучивая все те оправдания своему наказанию, что крутил в голове едва ли не каждый день после случившегося. — Это не твоя зона ответственности, — уверенно отрицает его слова Ким. — Я должен был настоять, чтобы пустили только опытных сотрудников. — Нехватка кадров не в твоей компетенции. И они сами рвались. Ты же помнишь? — вопрос поднимает на поверхность картинки. Кабинет, где младший лейтенант Чон Чонгук, командир спасательной группы, нехотя подписывает документ, позволяющий молодым стажёрам отправиться на поисково-спасательные операции после разрушения многоэтажного дома из-за взрыва бытового газа. Их едва сдерживаемые гордые улыбки сквозь серьёзный настрой на предстоящую работу. Как же сильно они мечтали о сложной практике, хоть Чонгук их предупреждал, что рано. — Помню, — хрипит болезненно. Отчаянно цепляется за свою ложную правду. — Ты не виноват, — мягко, но уверенно произносит единственно верную правду Джин. — Я виноват, — упирается, жмурясь. — Зачем ты держишься за это чувство вины? Почему отказываешься его отпустить? — голос и взгляд Сокджина пропитаны нежностью. Чонгук эту нежность ощущает сильно, не выдерживает. Слёзы неприятно обжигают лицо. Ему кажется, что не знает ответ, просто тонет в этой искренней нежности. Но ответ появляется не из сознания, сопротивляющегося принимать произошедшее. Он хранился на большой глубине, в том сейфе, что зовётся тёмными уголками души. Так глубоко разум не достаёт. Тайная комната человеческой психики не показывает себя, пока не найден нужный ключ и чуткий проводник, пока не готов человек принять правду. — Я отказываюсь идти дальше в мире, где бездушные ублюдки воруют, подвергая опасности невинных людей. Где погибают молодые ребята, чистые душой и помыслами, готовые защищать тех, кто в этом нуждается. Отсюда уходят души, что были в этом мире светом. Кругом мрак. Кого спасать? Зачем спасать? Если всё здесь обречено уничтожать друг друга, — не своим голосом рычит Чон. Злость обжигает изнутри. Огненный шар из маленького огонька разрастается до масштабов всего тела, взрывается и растекается реками пламени. Его лихорадит. Взмах рукой — Джин будто ловит эту фразу и выдёргивает. Он тянет гнилой, чёрный корень из глубин души Чонгука. Стон боли вырывается меж сжатых зуб. Тело содрогается и обессилено рушится обратно на кушетку. — Твоя душа пришла сюда спасать. Это не значит, что ты можешь спасти всех. Ты должен идти дальше. Спасение — не всегда про тело. Ты можешь спасать души ребят, которые идут в твою профессию, путаясь в собственных представлениях о ней. Ты можешь спасать людей своей улыбкой, своей добротой. И всеми теми поступками, что совершал всю жизнь не для галочки, не за звёздочки на погонях, не для премии, а потому что ты такой есть, — Джин склоняется низко, смотрит прямо в распахнутые глаза, говорит непоколебимо. — Они же сами от спасения отказываются? — затихающим рыком, из последних сил цепляясь за ниточки обиды на несправедливость. Кладя ладонь на горящее тело, Сокджин старается успокоить дрожь. Заботливо гладит плечи, разгоняя ожоги ярости, превращая их в нежную теплоту. — Спасать — не значит брать на себя чужую ответственность. Есть в этом мире огромное множество душ, готовых к помощи. Помоги им. — А если никто на самом деле не хочет быть спасённым? Я же просил их не лезть к завалам. Видел, что та часть здания вот-вот рухнет! — Чон повышает голос, не замечая, как надрывно звучит, на грани. — Ты просил, приказывал, как старший по званию. Сделал всё возможное. Это не твоё решение. Не твой выбор. Не твоя вина, — Джин взглядом забирает все сомнения, все отказы и категоричность. — Я нёс за них ответственность. Мне стоило позаботиться о том, чтобы прислали больше машин скорой помощи, — из последних сил. — Ты не мог знать этого заранее, — отрицательно мотает головой целитель. — Тогда что я вообще могу? — отчаяние в голосе не скрыто. — Спасать тех, кто действительно готов. — И как мне это понять? — вздохом, почти признавая «поражение» — готовность и самому быть спасённым. — Слушать свою душу, своё сердце. Мы сейчас их научим распознавать тех, кому правда нужна твоя помощь и не болеть о тех, кто быть тобой спасённым не готов, — ладонь Сокджина касается лишь груди, но Чон ощущает так, будто самого сердца. — Это действительно может помочь? — шёпотом спрашивает Чонгук. — Правда, — мягко улыбается Сокджин. Закрывая глаза, он тянет пальцами вверх невидимые нити из болезненно ноющего сердца. Чон беззвучно плачет, не пытаясь скрыть свои эмоции. Ощущая пустоту спустя несколько минут, понимает, что снова погружается в сон. Ныряя в глубины своего бессознательно, мерно покачивается на его волнах, как лодочка в штиль после бури. — Он спит так долго. Может, стоит его разбудить? — Нет, не волнуйтесь. Дайте ему ещё немного времени. Если не проснётся сам, я разбужу. Сквозь туман дрёмы слышны голоса, но Гук никак не может открыть слипшиеся веки. Тихое шуршание вокруг почему-то щекочет желанием улыбнуться. По едва уловимым звукам он догадывается, чем занят его врачеватель. Вот Джин помыл руки. Он так часто их моет. И в его кабинете всегда стерильная чистота. Интересно, он живёт в этом доме? И во всём доме так чисто? Вот он неспешно передвигается по комнате. Неторопливая походка со стороны смотрится, словно он плывёт. Чонгуку нравится, как это выглядит. Джин достаёт что-то с полки. Одну из бессчётных книг или какую-то баночку из тех, что грудятся на полках слева? По комнате расползается едва ощутимый запах. Принюхиваясь, Чон пытается различить что это. Какие-то травы? Джин снова плывёт по кабинету. Ощущая, что он подошёл к кушетке, Гук замирает. — Чонгук, — сладкий шёпот обволакивает. Почему-то клиент не спешит признавать, что проснулся. — Чонгук, — чуть громче зовёт Ким, осторожно касаясь плеча молодого мужчины. Распахивая веки, Чон моргает несколько раз, фокусируя взгляд на склонившемся над ним привлекательном целителе. — Уснул, — хриплый ото сна. — Всё в порядке, — полюбившейся улыбкой. — Тебе нужен был отдых. Но твои родные беспокоятся. Переводя взгляд к мягким губам, Чонгук ощущает как сердце выстукивает ему что-то важное. Пугаясь собственной реакции, поднимает взгляд выше. Отстраняясь, Джин протягивает руку, предлагая помочь подняться. — Что это за запах? — Чон прячет за вопросом смущение. — Лемонграсс. Неприятно? — уточняет заботливо Ким. — Наоборот. — Как ощущения? — Словно меня набили ватой, — хмыкает Чонгук. — Нормальная реакция. Мы с тобой сегодня хорошо поработали, — и снова улыбка. Невозможно красивая. Чонгук чувствует, что Джин устал. Ему впервые хочется как-то подбодрить целителя. — Спасибо, — он не может подобрать слов. И боится. Боится поспешить. — Я благодарен всей душой, — касается ладонью сердца. Там больше не ощущается неподъёмной тяжести. — Пожалуйста, Чонгук, — тепло кивают ему в ответ. «Он красивый», — успевает поймать настойчиво крутящуюся мысль Чон, прежде чем дверь кабинета осторожно приоткрывается и внутрь заглядывает мама. — Мы волновались. Волнение не отпускает и его. Семья тихо радуется, глядя, как возвращается к жизни их младший сын. Мать всё чаще видит его задумчивым, а не раздражённым, как последние полтора года. А первая за долгое время улыбка вызывает слёзы радости и ночные молитвы благодарности. Джин каждый раз выглядит после сессий уставшим. Тем не менее улыбается по-прежнему искренне и тепло. Прощаясь, всегда кладёт руки на плечи, распрямляющиеся с каждым разом больше. Его ладони согревают. Не только тело. В голове Чона много мыслей про целителя. Кажется естественным думать о человеке, который помогает тебе. По себе знает: образ спасателя завораживает и пленит разум. Но никогда ранее не сталкивался с этим феноменом с обратной стороны — со стороны спасаемого. Он не чувствует подобного к врачам, что помогают ему на этом сложном пути или немногочисленным близким друзьям. Простое любопытство сменяется неизведанными ранее ощущениями. А под чувством огромной благодарности скромно прячется что-то другое, пока ещё неопознанное. Чонгука тянет быть ближе, видеть чаще, наблюдать внимательнее, чтобы узнавать Джина как человека, не как целителя. Привлекательный, душевный, тёплый — таким он видит Сокджина. Кажется, тепло этого человека выливается из тела, переполненного им до краёв, и просачивается под кожу Чонгука, даже не знавшего ранее, как сильно он «замёрз». И, возможно, эти скромные чувства, успешно припрятанные за простым притяжением, так и остались бы надёжно сокрытыми….

***

Music: Agnes Obel — The Curse

Их сеансы становятся всё более насыщенны разговорами. К сожалению Чонгука, разговаривают они только о нём. Про его обострённое чувство справедливости, что, оказывается, всю жизнь с ним. Про крепко засевшую внутри ответственность за всех — это со времён, когда умер отец. Про его неумение дружить и замкнутость, хотя он добрый и отзывчивый парень, просто выбирает непопулярные нынче способы отдыха и радуется больше природе, чем шумным вечеринкам. Сокджин после каждой «раскопанной» истины что-то шепчет и долго держит руки на разных точках то головы, то над телом. Чонгук еле сдерживается, чтобы не попросить вслух продлить эти волшебные ощущения. Та лёгкость, что появляется в его теле и душе дарит возможность чаще улыбаться, даже смеяться и искренне благодарить каждый раз, когда покидает кабинет. — Джин, могу я спросить? — прерывает комфортную тишину в одно из посещений. — Да, — разрешает Ким, продолжая работу. — Ты — целитель? — Целитель для души, — с мягкой улыбкой отвечает Сокджин. — Нет названия тому, что я делаю. Просто я чувствую, о чём болит чужая душа и стараюсь помочь с этим справиться. — Спасатель душ, — нарекает Чонгук. — Тебе подходит. — Тебе тоже подходит быть спасателем, — отмечает Джин. — Почему так говоришь? Ты никогда не видел меня в работе, — хмыкает Гук. — Я видел твою душу. И твои чувства, когда ты работаешь или просто помогаешь людям. Ты искренне любишь то, чему посвятил свою жизнь, — его голос нежно окутывает ещё незатянувшиеся до конца раны. Чон молча рассматривает, как спасатель душ завершает свою работу, размышляя над его словами. — Чувствительность в ногах усилилась? — спрашивает Сокджин, проходя к умывальнику, чтобы вымыть руки. — Да, — поднимается с кушетки Гук. Он помогает себе руками, чтобы опустить ноги. Стал гораздо более самостоятельным, что радует и укрепляет надежду. — Восстанавливающую гимнастику делать получается лучше? Чонгук утвердительно кивает. — Хорошо. Давай попробуем кое-что? — Джин вытирает руки и подходит к мужчине, что за время работы стал ближе, чем просто клиент. — Давай, — соглашается Чонгук. — Что? — Попробуем встать, — мягко предлагает Ким. Внутри борются сомнения. Чон давит желание отказаться из страха. Смотрит неуверенно. — Надо позвать Соджуна, — хрипло. — Нет. Справимся сами, — подмигивает Ким. — Я помогу тебе встать. Но один я тебя не удержу. Ты очень крепкий мужчина, — отмечает с улыбкой. — Так что тебе придётся помочь мне. — Джин, я не смогу, — Гук сжимает края кушетки. — Доверься мне, — мягко просит целитель. И Чонгук замолкает. Тёплые руки обвивают его талию, подтягивая к краю. Он отвлекается на то, как близко к нему Джин. — Прежде, чем начать, напомню, что в твоём теле больше нет чувства вины. И наказаний тоже. Так что пора сделать шаг. А уж кого спасать, ты найдёшь. С этими словами Сокджин резко дёргает Чонгука, вынуждая того покинуть опору. Испуганно хватаясь за плечи целителя, Чон широко распахнутыми глазами смотрит на него, плотно сжав губы, чтобы не издать ни звука. Ноги ощущаются растекающимся желе. Он едва чувствует твердость пола, но сам факт того, что есть какие-то ощущения вызывает волну эйфории. Пытается выпрямиться, насколько возможно. Он стоит. — Маленький шаг. Попробуй, — завораживающе предлагает Джин. Чон собирает всю силу воли, концентрирует всю энергию, направляя вниз, к стопам, чтобы попробовать. Едва заметное скольжение. Ещё одно. Он ощущает, как бешено трепещет сердце в груди. Видит только глаза Сокджина, искрящиеся верой в него, искренней теплотой и… чем-то нежным, манящим. — Тяжело, — сипит Гук, когда между ним и кушеткой целое расстояние. Крошечное на самом деле, но ощущается километровой пропастью. — Нам надо либо вернуться, либо идти вперёд, — спокойно озвучивает варианты Ким, скрывая, как сильно волнуется. Оборачиваясь, Чон пробует сделать шаг назад, но даётся с трудом. Джин едва успевает подхватить накреняющееся тело, прижимая ближе к себе. — Вперёд. Пути назад нет, — хрипит Чонгук. Взгляд опускается к сочным губам, что сейчас приоткрыты от сбитого дыхания. Сглатывая, поднимает выше, заглядывая за плечо Джина. Смотрит на свою цель — чёрное кресло. До него катастрофически далеко. Совершая свои неполноценные шаги, ощущая, как тяжело, Чонгук вспоминает, как подбадривал свою команду в период сложностей в работе и мысленно проговаривает то же самое себе. «Ты сможешь». — Ты сможешь, — шепчет Сокджин, словно читая его мысли. «Будь осторожен. У тебя получится». — Не спеши. Наберись сил. И иди вперёд, — мягко, но уверенно. «У тебя есть цель. Ты сделал выбор. Не бойся». — Я держу тебя. Последние слова вплетаются в сердце, сжимая его сладким тянущим чувством. Уголки губ едва приподнимаются. Взгляд смягчается. Руки крепко держатся за Джина. Джин — окрыляет. Делая последние кривые шаги до цели, Чон застывает, не отпуская своего врачевателя. Они смотрят в глаза друг другу, не в силах вымолвить ни слова. — Осторожно, — первым в себя приходит Ким, помогая развернуться и плюхнуться в кресло. Тяжело дыша, он опускается на корточки. Берёт в руки ладонь Гука. — Я тобой горжусь. Ты очень сильный и мужественный человек. Не сдавайся. В глазах Сокджина блестят слёзы. Он отворачивается, чтобы смахнуть их рукавом рубашки. А Чонгук забывает дышать. Прислушивается к захлестнувшей волне эмоций. Распознаёт среди этого хаоса простые и важные истины: что хочет защищать мужчину, трогательно расчувствовавшегося перед ним сейчас; что хочет приложить ещё больше усилий, стараться, лишь бы Джин улыбался, не плакал; что хочет обнять эту тёплую нежность и нырнуть в глубину зарождающихся чувств без страха. Пальцы подрагивают, когда Чон тянется бережно стереть слёзы с красивого лица. Сокджин поднимает взгляд снизу вверх. Растерянный, открытый. Всё такой же тёплый, но впервые ранимый. Даже спасателям нужны спасатели. Так просто. Рот приоткрыт не озвученной просьбой остановиться. Чон смотрит на сладкие, манящие губы. Дрожь страха и усталости сменяется током предвкушения. До конца не осознавая, тянется вперёд. — Спасибо. За веру в меня, — останавливается, не решаясь нарушить хрупкую грань. — Спасибо. За доверие мне, — шепчет в ответ Джин. Они улыбаются. Впервые откровенно, не клиент и целитель, а два человека. Смущённо откашливаясь, Ким встаёт и спешит открыть дверь, пригласить семью Чон. — Вы зачем же… — родительница непонимающе смотрит на сына, что не на кушетке. — Почему не сказали Соджуну помочь? — Нет. Он сам, — мягко улыбается Джин. — С моей поддержкой, но сам. — Мама. Я шёл, — негромко признаёт Чонгук. — Я шёл. Голос ломается в конце. Вырывается наружу сдерживаемая буря. Он утыкается лицом в ладони, давая волю слезам. Рыдает как ребёнок, но не чувствует стыда. Мама обнимает, упав перед ним на колени, целует его ноги, бормоча благодарности и орошая его джинсы слезами. Даже серьёзный обычно Соджун беззвучно вытирает солёную влагу с лица. Спустя время, проводив всю семью Чон, Сокджин устало бредёт на кухню. Заваривая любимый молочный улун, дрожащей рукой выуживает из кармана брюк телефон. — Ты мне этого паренька подсунул нарочно? — интересуется сразу, без приветствия. Едва держится на ногах. — Кроме тебя не знаю, кто мог бы ему помочь. Как ваши результаты? Судя по сообщениям благодарностям за рекомендацию от его мамы, у вас есть прогресс? — голос собеседника бодрый, звонкий. — Он молодец. Смог довериться…моим методам, — шелестит Ким. Мягко улыбаясь, думает про себя: «Смог довериться мне». — Лишь светлые и чистые люди могут почувствовать, что ты достоин доверия. Я не удивлён, — с гордостью отвечает друг. — Сегодня он смог сделать несколько шагов. Дальше ему нужна новая лечебная гимнастика для восстановления. Это уже не моя специфика, — Джин держит ладонь над кружкой, грея озябшие пальцы поднимающимся горячим паром. Всегда так: во время работы он тёплый шар, после — лёд, что никак не может оттаять. — Только не бросай его, — серьёзно просит собеседник. — Не брошу. Он сам уйдёт, когда придёт время, — проконтролировать тон голоса не успевает. Прикусывает губу, надеясь, что сожаление не распознают. — Почему я слышу грусть? — не проведёшь. — Впервые встречаю…такого человека, — осторожно подбирает слова Сокджин. — Интересно, продолжай. — Ты и сам говорил, такие сейчас редкость. Абсолютно точно. Храбрый, самоотверженный, умный, — перечисляет Ким. — У него очень красивая душа. Под стать внешности. Обаятельный. И при этом мужественный, сильный. — Джин? — друг не озвучивает вопрос, который так и просится наружу. «Что происходит?». — Я заболтался. Прости, — морщится собственной опрометчивости, трёт ладонью лицо, сожалея об излишней откровенности. — Спасибо, что отправил его ко мне. Надеюсь, мы сможем закрепить с ним результат. — Не сомневаюсь в этом. Но то, что ты говоришь… — осторожно подбирает слова чуткий собеседник. — Что ты чувствуешь? — Что его партнёру очень сильно повезёт, — мягко улыбается Джин, ничуть не лукавя. — Мне надо сходить в душ, прежде чем я усну. Безумно устал. Не тяну больше клиентов, кроме него. Но ни о чём не жалею. — Спасибо тебе. Что взял его, — допросами товарищ не давит. Просто даёт время близкому человеку самостоятельно разобраться. — Доброй ночи. Сбрасывая звонок, Джин опускает голову на сгиб локтя, зарываясь носом. Одежда пахнет Чонгуком. Глубоко вдыхая этот едва ощутимый аромат, он тяжело вздыхает и из последних сил отправляет огромный поток энергии храброму спасателю, чтобы ему спалось крепко и хорошо, чтобы ничто не тревожило его сон. Он непомерно много сил тратит на то, чтобы запрещать себе много думать об этом человеке. Ощущает, что не справляется с эмоциями. Всегда отдаёт себя всего в работе. Но никогда ещё не испытывал столь сильного притяжения. Каждый раз провожая Чонгука, он продолжает мысленно с ним говорить: задавать вопросы, которые рано озвучивать; поддерживать, подбадривать, не решаясь давать этого много вслух. Та сила, с которой борется Чон сам с собой, с которой он помогал людям и будет помогать, Джин уверен, — восхищает. Благородство, которым не кичится. Душевный свет, видимый даже сквозь хмурое отчаяние. Мудрая рассудительность, вдумчивость и бесстрашие чего-то не знать. Добрая улыбка, внимательный чуткий взгляд. Сильные руки и не менее сильный дух, несгибаемый жизненными сложностями. Забота о близких и готовность всегда прийти на помощь даже посторонним. Настоящий спасатель. Чонгук — настоящий. И эти мысли не дают покоя Сокджину, приучающего себя к мысли, что надо отпустить, пока не поздно, пока не зашло всё далеко, не упёрлось в тупик безнадёжности и стыда за свои неуместные чувства.

***

Сессии становятся реже. Джин увеличивает дистанцию между ними, уверяя Чонгука и его семью, что теперь основной упор должен быть на физические занятия и восстановление двигательной активности. Ничего не подозревая — Чон нетерпеливо ждёт каждую новую встречу, уговаривая себя, что нельзя быть таким жадным, помощь Кима нужна многим, не только ему. Джин нужен многим, не только ему. Простая истина не ложится никак, ворочается неуютно в душе, как инородный предмет, неподходящий пазл, чужое, неприятное. Чонгук тоскует, когда долго не видит своего целителя. Перебарывает сомнения и в особо долгий перерыв между их занятиями, отправляет Джину сообщение, ненавязчиво отчитываясь о новых достижениях. Получая ответ, радуется совсем по-мальчишески и немного, совсем капельку наглеет, делая их переписки регулярными. Он просто делится, просто благодарит, просто греет в ответ. На их сеансах Джин крепко держит за руки возрождающегося спасателя, помогает расхаживаться, по пути продолжая глубокую работу по освобождению его красивой души от оков. Чонгук не признаётся, что уже может ходить сам, просит страховать. Зачем? Просто любит держать тёплые ладони в своих, просто любит рассматривать завораживающие глаза Джина так близко. Когда Чон улыбается, Сокджин про себя признаёт, что это очень красиво. Ему идёт. Не может сдержать ответную улыбку, не может не сиять для этого человека ярче, не отдавать себя всего, чрезмерно много до последней капли. Но после их занятий всё больше ощущает внутри тревожную пустоту. Он освобождает Чонгука и сковывает себя. Прячет всё дальше собственные пробуждающиеся чувства, сажая на цепи запретов. Для него это всё неожиданно, незапланированно, вносит в его жизнь сумятицу. Он должен перестать пользоваться неведением спасателя и всё прекратить. Должен. В конце новой сессии на вопрос, «когда следующая», отвечает тихо: — Простите, Чонгук. Я не могу больше работать с Вами. Чон впервые слышит своего целителя таким — обречённо-пустым, как иссохший источник. Они уже давно говорят неформально, почему Джин снова перешёл на «Вы»? Это выканье царапает сердце. — Что? Почему? Всё занято? Я подожду, Сокджин! — хмурится непонимающе, крепко сжимает пальцами край родной уже кушетки. — Нет. Дело не в этом, — Ким смотрит в пол, сцепив руки в замок. Катастрофически не хватает его тёплого взгляда, его красивых глаз, в которых широта целой Вселенной, ответы на все вопросы и отблески родственной души. Чон ощущает, как паника сковывает тело. — А в чём тогда? — от страха сердце колотится часто-часто. — Мне надо быть честным с тобой. С Вами, — путается в словах, жмёт до боли пальцы. — Я испытываю к Вам личный интерес, — голос шелестит, взгляд упирается в стену напротив. — Это мешает эффективности работы. Я порекомендую Вам несколько контактов, это профессионалы своего дела. Обещаю, что договорюсь с ними. У Вас есть возможность выбрать того, с кем действительно будет комфортно. — Но мне комфортно с тобой, — Чонгук касается рукой предплечья целителя, ощущая лёгкую дрожь. Кто из них сейчас дрожит? — Это невозможно, — машет отрицательно головой Ким. — Мне очень жаль. Я подвёл Вас. Взгляд, наконец, не прячет. Смотрит в тёмные омуты с сожалением. Не справился. Спас и разрушился. — Нет, Джин… — Вы можете посещать мои сеансы иногда, если вдруг не найдёте подходящего специалиста, но я не могу гарантировать… — Джин, — Чон пытается остановить этот поток оправданий. — Не могу гарантировать результативность. Простите меня, — завершает заготовленную речь. Взгляд снова падает к полу. Он бы и сам упал. Ноги подкашиваются от слабости и чувства неправильности. Облажался. Подставил обоих. Внутри зияющая дыра. Пустота. Пробитый сосуд. Почему других спасать проще, чем себя? Хочется жалобно разрыдаться. Рухнуть вниз, как и сердце. Перестать заставлять себя держаться. Сокджин делает шаг назад, пытается увеличить дистанцию между ними, но ему не дают. — Джин, посмотри на меня, — мягко просит Чонгук, притягивая мужчину обратно к себе. Его пальцы касаются нежной щеки, вынуждая поднять встревоженный взгляд. — Я инвалид. Да, я хожу. Благодаря тебе. Ты потрясающий человек. Но я… я всё ещё не здоров. И как ты можешь выбирать меня? — голос надломленный, как и сам. Не верит, что это не сон. Сам тянется, но боится не оправдать. — Моё сердце выбирает тебя. Моя душа. Имеет ли значение что-то ещё, когда этот выбор гораздо глубже? — тихо шепчет Джин. Он ненавидит чувствовать себя беспомощным. Но именно таким ощущает себя прямо сейчас. — Я не перекладываю на тебя ответственность за свои чувства, лишь хочу быть честным с тобой… Договорить не дают. Бережно обхватывая миловидное лицо, Чон невесомо целует подрагивающие губы. Оба замирают, едва ощутив это лёгкое касание. Глаза зажмурены, каждый прислушивается к ощущениям. Не хочет отрываться, хочет продолжить. Кончик языка несмело ведёт вдоль мягких, сладких губы, приоткрывая, ныряя внутрь. Обводит внутреннюю сторону, лаская. Чонгук на свой страх и риск неторопливо углубляет поцелуй. Он готов, что в любой момент оттолкнут, влепят пощёчину. Но Сокджин подаётся чуть вперёд, мягко отвечает. Языки сталкиваются, нежно сплетаясь. Чонгук набирается храбрости, опускает руки на талию, подтягивает Джина ближе к себе. Меняя наклон головы, целует откровеннее. Ощущая, как впиваются в его плечи, улыбается сквозь поцелуй, смелеет. Ему хочется большего, но он лишь даёт понять, как взаимно то, что чувствует его целитель. Завершать ласку не хочется, но он заставляет себя отстраниться, рассматривая реакцию. — Не буду и я перекладывать на тебя ответственность за свои чувства, — Чон мягко поглаживает смущённого мужчину. — Но должен заметить, что наши души выбрали друг друга взаимно. — Ты уверен? — осторожно спрашивает Джин. — Да, — подтверждает Чонгук. Когда получается унять эмоции, они пьют чай и неторопливо беседуют, узнавая друг друга по-новому. Иногда зависают, рассматривая взаимно с особой нежностью, неприкрытым желанием и зарождающимся жаром. — Если бы я был психологом, у меня бы отобрали лицензию, — смущённо смеётся Ким, глядя, как ласково гладит его ладонь Чонгук. — Хорошо, что ты выбрал другой путь, — тепло улыбаются в отве . — Хотя он кажется сложнее. Скептическое отношение людей, — сам подобным грешил, признаёт, — ситуации, в которых не помогут разобраться учебники, их же нет. Да и вообще отсутствие признания того, что ты делаешь серьёзным. Тебя это не пугает? — Люди всегда боятся неизвестности, — голос Кима обволакивает. — Но продолжают просить перемен. Лишь некоторые рискуют, ныряя в эту неизвестность. Кто-то выигрывает, кто-то наоборот. Но всех их отличает смелость. В своё время мне тоже понадобилась смелость и все силы, чтобы выбрать желаемый душой путь, — вспоминает с грустной улыбкой. — Я дрожал как осиновый лист, принимая решение. Разрывался между интуитивным чувством, что всё получится, и абсолютной трагедией разума от того, что потеряю многое, могу лишиться всего. Это тяжело. Совсем неприглядно. Трусливо. Но разве могу я жалеть, когда моя жизнь стала по-настоящему ценной? Этот путь привёл меня к тебе. Значит, он точно был верным. На пухлых губах расцветает полюбившаяся Гуку улыбка. Он несдержанно тянется целовать. Храброго, откровенного, сильного мужчину, нуждающегося в спасении так же сильно как те, кого сам спасает.

***

Они вместе не много и не мало. Достаточно. Их встречи наполнены улыбками, нежностью, лаской и смехом. Их совместное время наполнено смыслом и ценностью, а главное — вдохновением жить. Чонгук ходит всё лучше. Почти незаметно, что был лишён этой возможности полтора года своей жизни. Учится заново спасать так, чтобы не растрачивать себя всего, чтобы быть гибким к несправедливостям, коих полно, и не разочаровываться ни в жизни, ни в людях. Сокджин радуется успехам своего мужчины. Верит в него, поддерживает, помогает. Учится принимать в ответ заботу, поддержку. Учится опираться на сильное плечо. Учится принимать искренние глубокие чувства. — Я люблю тебя, — Чонгук говорит тихо, словно большую тайну. Рассматривает раскрасневшегося от их горячей страсти мужчину, наслаждается. — Ты говоришь слова, которых я на самом деле боюсь, — признаётся Ким, нежась в объятиях и любви. — Но мечтаю в них верить. — Постараюсь защитить тебя от этих страхов. Доверишься мне? — Чон прижимает крепче, смотрит серьёзно. — Доверюсь, — искренне отвечает Джин, зарывается носом в крепкую шею. Он любит запах Чонгука. Любит пахнуть им. Любит видеть его каждое утро и каждый вечер. Любит его улыбку, сильные руки, каждый шрам на его теле. Любит чистую, светлую душу со всеми её тенями, страхами и несовершенствами, которые ничуть не пятнают. Джин любит Чонгука. Он может говорить обо всём. Всегда воодушевлённо рассказывает о работе, о том, чем наполнена его жизнь: высокие материи, душа, природа, чай и медитации. Открывая любимому человеку свои мысли, своё непривычное для других мировоззрение, Сокджин ощущает свободу самовыражения, без страха быть непонятым, осмеянным. Чон понимает примерно половину, но во всём остальном заинтересованно старается разобраться. Слушает с искренним интересом, без тяжёлых вздохов, без желания перебить или закатить глаза. Восхищается глубиной мыслей, красотой внешности и души. Греется теплом любимого мужчины. Наблюдает, как сияют искры смеха в его глазах, как красиво улыбаются пухлые губы. Признаёт, что готов пойти на многое, лишь бы этот человек улыбался вот так ярко, сочно, искренне как можно чаще. Лишь бы его смех звонкими колокольчиками сопровождал его всю жизнь. Чонгук любит Джина. Не из благодарности за своё спасение. Уверенно ощущает их крепкую душевную связь.