Папочка Даби

После четырех лет своего одиночества и выживания на улицах огромного и временами недружелюбного Токио Даби четко уяснил одну вещь: люди временами тоже бывают отнюдь не дружелюбными, а еще… ну, немного идиотами. Не то что бы он этого не знал — шрамы на его теле служили ему прекрасным и крайне болезненным напоминанием об этом, — но в глубине души он все-таки надеялся на то, что другие чем-то отличаются от его семьи… от его отца. Ночные улицы многомиллионного города живо развеяли все его пустые представления о жизни в прах. Глядя на скалящуюся ему компанию местных отбросов, Даби вздыхает и решает попробовать урегулировать все мирно: позволяет горящему под кожей огню предупреждающе вспыхнуть на коже и… нет, нихрена это не помогло. Коне-е-ечно. Люди временами все-таки такие идиоты, думает он, едва заметно морщась от усиливающегося запаха горелой плоти и рассеянно оглядывая подпаленные стены заброшенного склада, где собирался заночевать и, возможно, даже на некоторое время задержаться. Чего он, конечно, теперь никак не сделает — спасибо, ему и без трупов вполне хватает запаха горелого, что въелся в легкие за столько лет намертво. Не сказать, что Даби тошнит от него, но где-то близко, да. Привычный запах, который не доставлял никакого удовольствия и сидел глубоко под кожей… и на коже тоже. Он передергивает плечами, ощущая, как тянется его омертвевшая плоть, и медленно бредет на выход, не обращая никакого внимания на догорающее пламя и сожалея лишь о том, что, видимо, эта ночь грозит ему очередной ночевкой на холодной улице. Печальные размышления о том, что, наверное, ему стоит все-таки найти более или менее постоянное место обиталища прерываются тем, что пламя — его пламя! — вопреки всем ожиданиям внезапно вспыхивает и разгорается сильнее. Даби резко разворачивается, вскидывая голову и настороженно оглядывая полыхающие ящики и вновь загоревшиеся темные стены, ожидая увидеть кого-то или чего-то… и он лишь успевает заметить что-то золотистое, полупрозрачное, что проходит сквозь пламя и растворяется в нем, походя на призрака или даже галлюцинацию его оголодавшего мозга. А потом раздается звонкий плач, и Даби застывает. Медленно поворачивает голову, ощущая, как деревенеет тело, и непослушными шагами идет в самый эпицентр огня, откуда доносится все более распаляющийся плач младенца. Младенца, что лежит в одеяльце и которого совсем не трогает пламя. Даби как-то инстинктивно подбирает из старого, дряхлого ящика этот вопящий кулек, задерживая взгляд на единственный уцелевший от огня участок, и больше не ждет, парой быстрых и длинных шагов добирается до выхода из горящего здания, потому что отравление угарным газом — это не шутки, ему ли об этом не знать? Он не смотрит на притихшего малыша, прижимает его к худой груди и почему-то даже не моргает, быстро удаляясь из доков и все еще слыша треск пламени — его пламени, которое совсем его не слушалось и сейчас пожирало гнилые доски старого склада. Даби не любил лгать самому себе и сейчас, слыша, как бешено стучит в ушах кровь, не мог не признать: он был напуган тем, что больше не контролировал его. Это навевало страшные и неприятные воспоминания из прошлого, которые он так не любил ворошить. Даби был уверен, что бы там не случилось — он обязательно это выяснит. Рано или поздно.