Big Bad Coywolf and His Blankie

— Салфетки. У нас закончились салфетки. Как, черт возьми, у нас закончились салфетки? Со слезящимися глазами и насморком, с красным кончиком носа и обвисшими щеками, закутанный в одеяла на диване Данбар-Гейеров, Тео каким-то чудом — или это все тайны химеры — все же умудряется быть засранцем: — Не знаю, Данбар. Может, тебе стоит перестать вдыхать их каждый раз, когда ты болеешь? Лиам приостанавливается посреди гостиной перед своим парнем, кулаки сжаты, а рот полностью опущен в хмурой позе Данбара, он проглотил наживку: — Я умирал, Теодор. Нельзя отделить умирающего человека от его салфеток Puffs. — Ты не умирал, — жалуется Тео. Его голос звучит как гвозди, и все же его упрямство заставляет его еще больше повреждать голосовые связки. — Ты был достаточно бодр, чтобы дать мне блестящий комментарий о символизме оранжевого цвета в «Яме» через три часа после моего возвращения домой. Лиам хмурится и надувается: — Только не говори мне, что ты отказываешься от меня из-за моего сильного и очень правильного мнения о медиа. Тео открывает рот, чтобы возразить, но его быстро одолевает приступ кашля, который звучит так, будто он вырывает пару легких где-то внутри своего огромного сундука с секретами. Лиам может добавить, что это очень злой, очень красивый мускулистый сундук с секретами. Лиам подается вперед, его руки порхают по плечам парня: — Ты уверен, что справишься за пару часов, пока я буду бегать по делам? Тео снова кашляет, очень смачно, и смотрит на Лиама взглядом с красной каймой: — Я буду в порядке. Но серьезно, не трать на меня свой бензин и деньги. Это просто простуда. Это пройдет, — он поджимает губы, и его щеки слегка раздуваются, поскольку он явно старается изо всех сил скрыть, как желчь и мокрота вместе взятые поднимаются в задней части его горла. Лиам цокает языком на упрямую химеру и шлепает ладонью по затылку Тео под его отросшими волосами, чтобы заглушить боль: — Просто простуда, ага, конечно. Это ты сейчас умираешь. Помнишь свое обещание? Тео ворчит, не давая ответа. — Помнишь? — спрашивает Лиам. — «Я не буду умирать за тебя?» То, из-за чего я впечатал тебя в стену и целовал до потери сознания после битвы? Губы Тео невольно дергаются вверх в призрачной ухмылке. Очевидно, он слишком хорошо помнит этот момент. Лиам повернулся, чтобы отстраниться от тела охотника, чью рацию он использовал, чтобы в последний раз поиздеваться над Монро, посмотрел на стоящего за его спиной парня со слезами на глазах и тяжелым дыханием, и ему потребовалось меньше доли секунды, чтобы принять решение, прежде чем его ладонь очутилась на груди Тео, и он использовал всю оставшуюся в нем силу, чтобы загнать Тео спиной вперед в открытый лифт, прижать его к стальной стене и целоваться с ним, пока клетки мозга химеры не поджарятся. — Не умрешь за меня, да? — пробормотал он в бесконечно малом пространстве между их губами, когда они отстранились друг от друга, чтобы перевести дух. — Не умрешь за меня? Это было очень похоже на попытку умереть за меня, лжец. — Чего еще ты ждешь от меня, волчонок? — задыхался Тео, прижимаясь к его губам, и в его разбитом голосе не было ничего, кроме кровоточащей надежды и сырой преданности. — Контекст, — хрипит Тео. — Главное — контекст. — Как скажешь, — Лиам крепко встряхивает Тео за шею — совсем не так, как трясут непослушного котенка за загривок, честно, — и напоследок легонько шлепает его для пущей убедительности. — Оставайся на месте, не вставай и не напрягайся, пока я не вернусь, хорошо? — А если за дверью кто-то будет? — Не открывай. — А если это Мейсон? — Мейсон не стучит. — Ладно… а если это шериф или Арджент? — К черту их, — радостно говорит Лиам. — А если мне нужно в туалет? Лиам корчит гримасу, словно не желая даже думать о том, что Тео может пошевелить хоть какими-то своими конечностями для удовлетворения своих человеческих телесных потребностей. — Если надо, ползи по коридору. Тео закатывает глаза. Движение выглядит болезненным, и он на минуту замирает на диване. Однако он — не он, если не будет предан своему делу. — Конечно. Предлагаешь мне ползать на животе как в каком-то учебном лагере. — Именно, — Лиам начинает запихивать телефон и ключи в карманы и, в свою очередь, пихать в сторону своего парня еще больше всякого дерьма: книги, пульт от телевизора, настольную игру для одного, бутылки с водой, грелку Дженны (Тео даже не знает, с чего бета решил, что это может пригодиться ему в такой момент), наушники, винтажный плеер и все такое. — Ладно. Я пошел. Я люблю тебя. Хм. У тебя осталось всего три салфетки, — Лиам подкрепляет свое заявление драматическим встряхиванием коробки с салфетками на журнальном столике, — …так что… ну, ты понимаешь. Придержи сопли до моего возвращения. — Есть, капитан, — говорит Тео, насмешливо отсалютовав двумя пальцами. — Я люблю тебя. Ты хуже всех, — говорит Лиам с натянутой ухмылкой и чмокает Тео в губы. — Фу, гадость. — Это ты гадость. — О, тише.

***

Как Лиам и предсказывал, Тео уже крепко спит, когда он возвращается домой и на цыпочках входит в дом через парадную дверь, что гораздо тише, чем идти через гараж, заставляя все грохотать по пути и рискуя разбудить своего парня. Химера тихонько дышит на диване, укрывшись одним одеялом вместо трех, которые оставил ему Лиам. Принюхавшись, Лиам убеждается, что легкая лихорадка у Тео прошла и температура вернулась к норме. Над темно-синим одеялом виднеется лишь несколько локонов шоколадно-каштановых волос, что вызывает у Лиама мягкую улыбку и прикусывание губ от умиления. Это привычка Тео — полностью зарываться под одеяло, скрывая даже лицо и плечи, теперь, когда он живет и спит под крышей Данбар-Гейеров, где он обрел уверенность в том, что ему больше не нужно проводить ночи в постели, застыв с открытым глазом в ожидании опасности. Лиам опускается на край дивана, ставит на пол шуршащие пластиковые пакеты и приседает рядом с Тео. Очень нежно он проводит рукой по гнезду на макушке Тео, а затем медленно откидывает край одеяла, открывая дремлющее юношеское лицо Тео. Лиам не хочет будить его, но он также чувствует неосознанный голод Тео и по личному опыту знает, что его парень будет ворчать, если проспит весь ужин. Поэтому он очень осторожно берет Тео за плечо и подталкивает его к пробуждению. То, что Тео не сразу просыпается, говорит о его безопасности в этом доме. Он постепенно возвращается в сознание: сначала дергает носом, потом приоткрывает глаза, чтобы впитать тусклый и угасающий свет сумерек, проникающий через окно за силуэтом Лиама, стоящего перед ним. Он один раз фыркает в подушку, а затем зевает: — Сколько времени? — Чуть позже шести, — шепчет Лиам. Он роется в ближайшем полиэтиленовом пакете и достает три новые коробки салфеток. — У меня есть твой любимый сорт. Тео очаровательно нахмуривает брови: — У меня нет любимого сорта, — бормочет он, как будто Лиам только что оскорбил его репутацию. Лиам слегка закатывает глаза: — Нет, есть. Душистые, пахнущие лавандой. У меня их три. Еще я купил тебе медовые жевательные батончики особой марки, — он роется в другом пакете и кладет свои приобретения на стол, — апельсиновые капли от кашля и твой любимый куриный суп. Глаза Тео снова закрываются от усталости, и все же — и все же — этот засранец не может удержаться от того, чтобы не высказаться: — Это куриный суп, Лиам. У кого вообще есть любимый… — У тебя есть, потому что ты такая примадонна, — поддразнивает его Лиам. — Давай, ты должен сесть и окончательно проснуться, пока я разогреваю твой суп. Тео снова морщит нос. Это так очаровательно, что Лиам хочет совершить акт насилия или что-то в этом роде. — Вот, может быть, это тебя простимулирует. У меня для тебя сюрприз. Тео заметно оживает от такого обещания. Он переходит в сидячее положение и оглядывается в поисках предполагаемого подарка Лиама. Лиам ухмыляется и небрежно бросает его на спинку дивана, совсем рядом с Тео, так что химере приходится бросить на него недовольный взгляд, а затем еще больше переместиться в вертикальное положение, чтобы наклониться и взять. Развернув сверток ткани, Тео в замешательстве смотрит на него. — Я думал, что потерял вторую, — удивляется Тео. Лиам пожимает плечами: — Да, я тоже. Я знаю, что это твои любимые толстовки, потому что они все из одной и той же ткани. Мягкой и приятной. Так что я перерыл всю машину в поисках. И, знаешь — она была прямо там, в потайном отсеке под всем остальным барахлом. Тео смотрит на него снизу-вверх под таким углом, что ему приходится видеть самодовольную ухмылку Лиама из-за спинки дивана. Он явно размышляет над тем, к какой части заявления Лиама следует обратиться в первую очередь. Наконец, он произносит: — Не называй ее мягкой и приятной. — Бу. Не за что. — Я серьезно. — Но так оно и есть, — говорит Лиам, невинно пожимая плечами. — Мягкая и приятная. Прямо как ты. Привыкай к этому. Ты меня не пугаешь, большой плохой койволк, — он подкрепляет свое заявление дерзким подмигиванием и поцелуем в сторону Тео. — Как только я пойду на поправку, — грозит Тео, — я покажу тебе большого плохого койволка. Тысячеваттная ухмылка Лиама ослепительная, прямо-таки уничтожающая, когда он щебечет: — Ловлю на слове!