Моменты

[Sueños]

«Только первый человек, попавший в гробницу Тутанхамона, — утверждал голос рассказчика, разливаясь по комнате, — мог понять волнение Амели…» Сайно тихо фыркнул себе под нос: — Неужели, — и этим неизбежно перетянул внимание Тигнари с экрана на себя. Тигнари задрал голову так, чтобы было удобно смотреть в лицо: ему было вполне комфортно на ковре, который ворсом щекотал голые пятки, а вот Сайно уже два дня как облюбовал диван настолько, что только пожар в квартире и мог бы заставить его слезть. Тигнари задрал голову — и, разглядывая его усмешку вверх тормашками, сообщил: — Это твой пятый комментарий в сторону моего любимого фильма. Ты уверен, что выйдешь из этой комнаты живым? Сайно не повёл и бровью. К первой сотне угроз собственной смертью он относился куда серьёзнее — привыкал, наверное, что теперь его вообще можно было убить. А теперь… Тигнари терял над ним влияние со скоростью света. Наверное, этому способствовала домашняя пижама вместо штанов хаки. — Так уж сложилось, что я бывал у Тутанхамона в гробнице. Ничего волнительного, она тесная и старая. — Даже знать не хочу, что ты там искал, — пробурчал Тигнари, отворачиваясь назад. Мгновение спустя на его макушку легла ладонь. Тигнари — ради всего святого, вот он никогда не сможет привыкнуть — дёрнулся на мгновение, но тут же затих. Прикосновение из осторожного превратилось в рассеянное: Сайно кончиками пальцев почесал голову между ушей и скользнул по росту шерсти одного из них. Задержался на краю. Вернул назад на макушку. — Я был на экскурсии, — сказал наконец. Настала очередь Тигнари фыркать: — Ну, конечно. Ты, древние гробницы и экскурсии — тот самый комплект, в который я поверю. Судя по тому, как зависла ладонь на пути к кончику уха, Сайно нахмурился. — Вообще-то… — Тихо! Por el amor de Dios, ты совершенно не умеешь смотреть фильмы… Сайно и правда затих. Тигнари по первым минутам этого печального опыта мог судить, что надолго его не хватит, но от улыбки это не спасло: слишком тепло было от его прикосновений. От него целиком. Ходячий парадокс в жизни такого же парадокса. Несколько дней, которые Сайно успел провести в Каире, в том числе эпизод с тортом на день рождения и лёгкая ссора после фейерверков на Новый год, убедили Тигнари, что Сайно не только смотреть фильмы — он много чего не умел. Выбирать продукты в холодильник. Стирать не руками в бельевом тазике. Улаживать проблемы с соседями без прямых угроз. Отличать зубные пасты на вкус. Выражать то, что пряталось у него за вечной вертикальной складкой в окружении городской толпы — или даже в тихие, абсолютно не напряжённые моменты, в которые Сайно всё равно чувствовал напряжение. Он пытался — и Тигнари видел, как отчаянно. Ради него и ради Коллеи, которая любую панику проецировала на себя и раскручивала ещё сильнее. Он правда самоотверженно держал глаза на месте, не сканируя город на предмет проблем на голову, он правда согласился на столик в кофейне, который не позволял ему видеть всю кофейню целиком, он правда пережил поездку на метро в час пик и никого не убил. Тигнари видел его нервозность, даже когда поводы сводились к нулю, но совершенно не знал, что с этим делать. Возможно, ему только казалось, потому что он попросту был в курсе, но всё в Сайно, от каменных плеч до уверенного шага, выдавало наёмника. И когда на третий день отпуска, которому полагалось быть отпуском, Тигнари припёр Сайно к стенке (отложил вилку после ужина) и спросил, что за дела, Сайно долго не мог найти подходящий ответ. Для человека, который привык спрашивать с других, он не особо знал, как объясняться самому. — Я постоянно таскаю за собой проблемы, — наконец попытался он, хмурясь в пустую тарелку. — У желающих от меня избавиться выходных не бывает. Я должен знать заранее, понимаешь? Тигнари тогда тоже толком ничего не осилил, кроме грустного взгляда в глаза. Наверное, он понимал. Наверное, этого стоило ожидать, когда влюбляешься в человека, у которого вместо лучших друзей в Фейсбуке — список тех, кто с удовольствием его убьёт. Наверное, с этим действительно ничего нельзя было поделать. Всего-то настала очередь Тигнари по мере сил показывать, что с ним безопасно. Они с Коллеи теперь исполняли обязанности няньки посменно: днём Коллеи, которой Сайно более-менее нравился, пока не пытался шутить, отвлекала его болтовнёй, готовкой и осторожными прогулками, а вечером Тигнари разгребал то, что они успели натворить за день. «Амели» стала добровольно-принудительной терапией после того, как Тигнари вернулся домой и обнаружил их над ноутбуком Коллеи. — Где, говоришь, его можно найти? — Господин аль-Харад, я и сама могу… — Просто Сайно, я же просил. Где? Тигнари остался в дверях, никем не замеченный и уже не уверенный, стоит ли вмешиваться. Коллеи мялась, но даже тусклый свет настольной лампы не скрывал замешательства на её лице. — Не знаю?.. Думаю, он из Маади, он хвастался, что ходил в английскую школу напротив, а больше у нас… — Понял, — заверил Сайно, — я его найду. Не переживай. — Нет, теперь я буду переживать ещё сильнее! — Что, — наконец прокашлялся Тигнари от дверей, — у вас тут происходит? Коллеи громко хлопнула крышкой ноутбука; её щёки вспыхнули так, будто ей было не девятнадцать, а четырнадцать, а Сайно решил помочь Тигнари с воспитанием и просветить её, откуда всё-таки берутся дети. Сам Сайно поднялся на ноги и со своим любимым лицом, на котором ответов не прочитаешь, доложил: — Проблемы с однокурсником. Я разберусь, — и тут же, будто Тигнари от таких новостей не отправил брови высоко на лоб, переключился на обыденное, человеческое: — Как работа? Тигнари взглянул на Коллеи, но та лишь замотала головой. Dios. — Что ты понимаешь под «разобраться»? Кого из вас мне нужно брать с собой на работу и запирать в ординаторской, чтобы хоть раз за день ничего не случилось? На лице у Сайно не дрогнул ни один мускул, но в голосе отчётливо слышалось измученное недоумение: — Я просто поговорю. За кого ты меня принимаешь? — За человека, который в людные места берёт пистолет, — отчеканил Тигнари. Как будто в первый раз проходили. — Я представляю, как ты будешь разговаривать и какие проблемы нам потом обеспечены. Сайно постучал пальцами по плечам. Со сложенными на груди руками он всегда смотрелся скалой, которую не возьмёт даже таран, не то что одна не самая физически сильная пустынная лисица. — Вариант, в котором проблемы некому будет обеспечивать… — …мы тоже не рассматриваем, — вздохнул Тигнари. Если это была шутка, то очередная из категории «не поймёшь, шутка ли». — Забудь про однокурсников, забудь про Маади, вообще там не появляйся. Идём. Когда он уводил Сайно из комнаты, чтобы в ней не случилось ещё чего-нибудь непоправимого, Коллеи провожала его благодарной улыбкой. Ей самой с Сайно было тяжело — тяжелее, чем в родном мире со своими друзьями, но она тоже старалась. Быть более открытой с тем, у кого под скорлупой вылезло ещё больше проблем. И Тигнари, плотно закрыв за Сайно дверь, первым делом стоически доложил: — Вы и по отдельности как два проблемных подростка, но вдвоём… Что ты, ради всего святого, творишь? На «подростка» Сайно поднял бровь, на всё остальное отреагировал стоическим же молчанием. Тигнари кое-как поборол желание ущипнуть себя за переносицу, впечатать ладонь в лицо, сделать этот последний шаг между ними и хорошенько встряхнуть Сайно за плечи. Слишком часто Сайно, с которым у них вроде как был уговор, подходил к черте его нарушения. И в этих четырёх стенах, в маленьком и безопасном мире Тигнари, вёл себя так, как вёл бы в собственном. — Я не собирался брать пистолет, — вдруг хмыкнул Сайно. Тигнари скептически сузил взгляд, кивнул на прикроватную тумбу, где этот самый пистолет и лежал. В исполнении человека, который отказывался убирать его на ночь, в аргумент слабо верилось. — Хорошо, я понимаю, что ты считаешь меня… параноиком и воякой. Но я имею какое-никакое представление, как живут другие люди. — Отдалённое, насколько я могу судить. Коллеи не двенадцать, она в состоянии разобраться с однокурсниками сама, а не краснеть за тебя. Сайно отвёл взгляд, Тигнари вдруг прикусил язык. Он ведь… он ведь не завёлся, он даже не злился, откуда взялась эта резкость посреди ничего? — Я… — он осёкся, вздохнул. Пытался научить Сайно говорить словами здорового человека, а сам со своими едва справлялся. — Наверное, я слишком себя накручиваю. Из-за меня Коллеи и так пришлось тяжело, из-за меня она чуть не… и я не хочу, чтобы что-то напоминало ей… — Может, тогда, — вдруг оборвал Сайно знакомой сталью, — мне вовсе не стоило здесь появляться? — Тигнари подавился воздухом, который мгновенно спёрло в груди, уши дёрнулись: он точно всё правильно услышал? Сайно взял и сказал то, что сказал? — Нари, само моё присутствие — это уже напоминание. Я пытаюсь, но если я делаю только хуже… — Нет, — выдохнул Тигнари остро, — нет, и думать не смей. Они застыли друг напротив друга — суровая, понемногу тающая правота против скобления ножом по излишне беспокойной груди. Тигнари почти чувствовал, как от малейшей угрозы исчезновения Сайно эти порезы скрежещут по рёбрам и становятся только глубже. — Ты ничего не поправишь, — Тигнари сломало на шёпот, — если уедешь. Я просто хотел, чтобы ты был… помягче. Хотя бы с ней. Сайно усмехнулся — так же ломко, так же болезненно. — Я стараюсь. И начинаю с того, что не решаю проблемы одним только пистолетом, — помолчал, явно думая: говорить дальше, или Тигнари заведётся с пол-оборота. — Пока тебя нет, мы разговариваем. Иногда. Она меня побаивается, но я обещаю найти шутку, которая… Теперь дёрнулся хвост. Не от злости или страха, и хотел бы Тигнари понять, чего уже сам успел испугаться — от облегчённого, безнадёжного смеха. — Если ты стараешься через шутки, я заранее ставлю этой идее ноль баллов. Знаешь, что? Давай я лучше покажу тебе, как люди могут общаться без анекдотов и убийств. Тигнари готов был допустить, что уцепился за эту мысль, лишь бы задавить ссору в зародыше, но, когда он потянул Сайно к ноутбуку, а тот крепко сцепил их пальцы, ему стало всё равно. Да, он не хотел с Сайно ссориться — никогда, ни по какому поводу, и особенно по той причине, что он вёл себя не так, как Тигнари хотелось бы. Самое важное — Тигнари знал, откуда растут ноги, и мог с этим работать. Так Сайно спустя два месяца от данного обещания оказался перед экраном телевизора, к которому Тигнари подключил ноутбук с «Амели». Так сам Тигнари, чувствуя поглаживания по макушке и ушам, не мог перестать удивляться: как эти руки могли мастерски обращаться с пистолетом и одновременно вызывать в теле тёплые мурашки. Сайно до сих пор оставался загадкой, над которой Тигнари мог биться всю жизнь и всё равно вернуться к той логике, с которой к ней подступался. Быть терпеливее. Быть спокойнее. Быть добрее. У них точно получится. Но если Сайно не поможет «Амели», Тигнари готов был дописать в его воображаемом анамнезе строчку с «безнадёжный случай, лечению не поддаётся». До самого конца фильма Сайно молчал, видимо, помня об ответных угрозах, и лишь когда Тигнари с улыбкой до ушей поднял голову на финальных титрах, сообщил задумчиво: — Она не прижилась бы в моей команде. Тигнари беспомощно хлопнул ресницами. Серьёзно, и это он выбрал озвучить после всего, что Тигнари косвенно пытался впихнуть в его дубовую голову? — Ты об этом сидел и думал два часа?.. Всех людей надо судить только по полезности команде? — Нет, конечно, — взгляд Сайно смягчился, он сполз к Тигнари на ковёр. — Не смотри на меня так, я понял, почему тебе нравится. Просто… Тигнари надулся с концами, и его вряд ли спасло бы от праведного гнева любое, что Сайно скажет после своего «просто». — Если у тебя есть претензии, так и скажи. — Нет, это… — Я вручил тебе ещё один кусок своего сердца, а ты станцевал на нём фламенко. Сайно тихо рассмеялся. Если Тигнари каждый день умудрялся открывать в его отношении новые сюрпризы, то сам Сайно, то и дело обжигаясь на горячем, успешно понял хотя бы одну вещь: не всегда злость Тигнари нужно было воспринимать всерьёз. — Просто мне это незнакомо, — мягко настаивал Сайно, утопив ладони в его хвосте. — Я никогда ни о чём не мечтал. Не жил… вот так, спокойно, чтобы каждый день по-человечески дышать. Покажи этот фильм Кавеху, вот ему точно понравится. Тигнари пожал плечами. Что-то говорило ему, что Кавех не просто этот фильм смотрел, но и нарисовал вокруг него значительный кусок своего психологического портрета — даром что в фильме ничего не взрывалось. Он повернул голову, чтобы взглянуть Сайно в глаза. Хвост так и остался на чужих коленях, и Тигнари не имел ничего против, пока его гладили, как любимого кота. И в глазах под тусклым светом экрана поселилось что-то похожее: такими Амели смотрела на Нино, пока скутер вёз их по улочкам Парижа. — Попробуй, — предложил Тигнари смешком, — помечтать, в смысле. Может, тебе понравится. Это когда тебе чего-то хочется, а в своей голове ты… — Я знаю, что это. Предпочитаю называть это целями. — И какие же у тебя, — Тигнари приподнял бровь, — цели, генерал? Посох мы нашли. Уничтожили. После этого был какой-то план или пошла чистая импровизация? Ему и правда было жутко интересно. Если опустить скромные фантазии, в которых Тигнари рисовал себе испанские виноградники, уютную террасу и необозначенное хмурое облако, пьющее апельсиновый сок за игрой в сенет… чего-то ведь Сайно должен был хотеть от жизни. От своей новой, человеческой жизни. Он не мог вечно зарабатывать опасностью, кому-то из них двоих стоило понимать, что это гиблое предприятие. У Сайно слишком быстро сделался скорбный вид. Эти морщинки на лбу — Тигнари знал их, они появлялись каждый раз, когда он пытался пробиться сквозь башенные бойницы дальше необходимого. Он малодушно думал, что это пройденный этап, но, видимо… с наёмниками не угадаешь. — Я не могу тебе ответить, — признал Сайно угрюмо. — Не сейчас. — Да я всего лишь… Тигнари замахал было руками, но их перехватили в полёте. Большие пальцы — по тыльным сторонам ладоней, и Тигнари тут же поймал это пожалуйста-я-пытаюсь-говорить-ощущение от страдальческой улыбки напротив. — Знаю, что ты думаешь услышать, — Тигнари изучающе сощурился: правда, что ли? Он вот ни о чём не думал. — Но я с самого начала не был создан для спокойной жизни, бунгало на пляже и собаки. — «Не был создан» и «не хочу» — это разные вещи. Сайно вздохнул снова, терпеливее и тяжелее. Тигнари всей душой ценил его желание говорить, говорить ртом, начистоту и настолько искренне, насколько он был способен — но почему этому желанию обязательно было случаться, только когда Сайно планировал подставить его мечтам подножку. — Ладно, — сдался Сайно вдруг, — от собаки я бы не отказался. Но в остальном… под моей ответственностью другие люди. Ради них в том числе мне не положено чего-то хотеть. Дэхья не утихомирит эту сумасшедшую толпу в одиночку, я нужен там, когда понадобится достать очередную древность из аль-ахмарских развалин. Тигнари молчал, чувствуя, как эти заботливые дорожки пальцев по ладоням трут в нём дыру. Молчал, понимая, что ему нечего ответить — такого, чтобы не прозвучало эгоистично и жалко. Он и без того начал видеть в зеркале капризную девочку, нечего было усугублять. Они двое — сурдолог из каирской клиники и наёмник-в-прошлом-вампир — были из разных миров, и главная загвоздка заключалась в том, кто первым пойдёт на уступки, чтобы собрать вещи для переселения. Тигнари, наверное, и сумел бы: одно-единственное приключение, в котором ему невероятно везло, не способствовало здравой оценке рисков. Но у него была Коллеи, которой он не мог позволить жить на чемоданах с ворохом таблеток и фальшивым паспортом в кармане. А у Сайно были все остальные. Дэхья, Кавех, аль-Хайтам, Кандакия, все те люди, которых он должен был вести и защищать. Что они будут делать, если Сайно в один прекрасный день… исчезнет со всех радаров чернокопателей? Это дилемма, у которой с самого начала не было идеального решения, и Тигнари стоило принимать её в расчёт, когда он позволил своему сердцу оказаться в чужой груди. Но он не принял. И не жалел. Разве что… особо тоскливыми моментами в одинокие вечера. — Кто сказал, что я разрешу тебе собаку? — пробурчал Тигнари наконец. — Может, я хочу попугая. Губы Сайно нерешительно, но тронула улыбка. Хорошо. Новая ссора им не грозила. — Не хочешь. Попугаи… не для твоих ушей. Как насчёт золотых рыбок? И Тигнари, помотав головой, пристроил её у Сайно на плече, готовый так и заснуть — не отпустив тревоги, но хотя бы отчасти умиротворённым. Наверное, всё чаще мелькала мысль, он медленно сходил с ума: присутствие рядом человека с кобурой на кофейном столике должно было зажигать в мозгу ярко-красные сигналы опасности, а Тигнари… Тигнари лишь был на седьмом небе от счастья, когда этот человек ему улыбался. Возможно, ссора им не грозила. Но грозило кое-что похуже. Через неделю с лишним Сайно уедет, и Тигнари капризной девочкой останется без его улыбок.

[Cicatrices]

Тигнари вынырнул из воды, чувствуя, как сквозь мех к барабанным перепонкам упрямо пробираются холодные капли. Он хотел было отряхнуться, но раньше, чем первые брызги полетели Сайно в лицо, тот обхватил его за плечи и толкнул к самому бортику. — Уже лучше, — послышалось за бурлением в ушах его удовлетворение. — Но ты всё ещё тратишь слишком много энергии на то, чтобы удержаться на плаву. Тигнари недовольно отфыркнулся. Ту часть своей новой жизни, в которой он добровольно записался в бассейн, он планировал держать в секрете от Сайно до конца дней — или хотя бы пока не научится сносно плавать, — но Коллеи сдала его с потрохами. Зашла на кухню в мирное воскресное утро и спросила, почему сумка с плавками так и лежит у неё в шкафу. И мирное воскресное утро перестало быть мирным. — Я, — прояснил Тигнари для галочки, въедливо и без-тебя-обойдусь-тоном, — не просил идти со мной. — Чтобы ты ещё год учился не тонуть вместо того, чтобы учиться плавать? Тигнари для проформы закатил глаза, но справедливости ради — ему всё ещё не нравились те аспекты, в которых Сайно был сильнее него. И, что ранило куда глубже, Тигнари даже нечем было ответить: Сайно пока не интересовали ни степень в сурдологии, ни культура валука шуна, ни хотя бы испанский язык. Ни одна из тех вещей, которым Тигнари мог его научить, кроме шуток и открытых проявлений эмоций. В бассейн Тигнари ходил не потому, что утолял жажду конкуренции, а… mierda, он бы даже сам себе не объяснил. Наверное, потому что больше не хотел повторять то чувство бессилия, когда вода смыкалась над головой, лёгкие горели от недостатка воздуха, а тело отказывалось слушаться и шло на дно. Записаться на стрельбище духа так и не хватило (наверное, в Тигнари была жива надежда, что он как-нибудь встретит старость без пистолета), но падение с обрыва на Мадагаскаре помогло ему кое-что про себя понять. Не все навыки наёмнических будней, в которых он себя блестяще не проявил, гарантированно ему не пригодятся. Научиться плавать можно было хотя бы для собственного спокойствия. Но когда колыхание воды в бассейне давало фантазии достаточно простора, чтобы из мутных пятен собрать в голове контуры тела Сайно — тогда о спокойствии не могло идти и речи. И, судя по взглядам, которые Тигнари ловил исподтишка, Сайно прекрасно об этом знал. — Давай думать о хорошем, — попросил Тигнари. — Если передо мной будет стоять задача не утонуть, я справлюсь. — Конечно. Но если задача плыть, ты провалишься. Тигнари поджал губы и отвернулся — как раз вовремя, чтобы не делать себе хуже видом Сайно, который выбирался из воды. Однажды Тигнари уже выпала честь видеть его мокрым с ног до головы, но тогда в комплект шли кровь, грязь, куда большее количество одежды и не самые добрые мысли на его счёт. Теперь… Тигнари чувствовал, что мог бы утонуть, несмотря на все свои старания. Даже улавливая от Сайно сплошную хлорку вместо табачно-сандальной смеси, в способности себя контролировать он был далёк от совершенства. Сайно присел на корточки и подал Тигнари руку: — С тебя хватит или?.. При мысли о том, в какую жалкую тряпку превратился хвост, Тигнари помотал головой: ему и у бортика было хорошо. Он вылезет, только когда Сайно уйдёт. Или хотя бы оденется и перестанет на него смотреть. А когда не можешь защититься — бей в ответ. — Как ты сам научился? Сомневаюсь, что бедуины могли позволить себе бассейн. Сайно хмыкнул, перекатившись на колени, и Тигнари от капель по напряжённым икрам моментально стало хуже. Возможно, на дне бассейна, в окружении прохладной воды и хлорки, его подпекающейся голове было самое место. — Тогда я был уже с Таджем. Долгая история, но если вкратце… я упал с водопада Виктория, и пришлось учиться на ходу, — Сайно подумал и со сложным лицом добавил: — На плаву. — Это не тот водопад, который самый большой в мире?.. — Но не самый высокий. Возможно, это меня и спасло, — Сайно мелко усмехнулся. — Проплыл по Замбези километров тридцать, выбрался, нашёл Таджа. Самым сложным всё равно оказалось объяснять пограничникам Замбии, откуда в реке взялся тринадцатилетний ребёнок. Брови у Тигнари полезли на лоб: — Тебе было тринадцать? — Наверное. Тадж не дарил мне подарки на день рождения, а календарь я видел пару раз в год, — Сайно замолчал снова — на несколько секунд дольше, чем мог бы, готовя момент для плохой шутки. И совсем уж тихо прибавил: — Это был первый раз, когда я должен был умереть. Я начал считать, но… быстро сбился. Под конец точно перевалило за пару сотен. Он сидел перед Тигнари, вода с волос стекала по плитке в бассейн, а сам Тигнари за плеском отчётливо слышал удары его сердца. Спокойные. Аномально спокойные. Ни один человек, рассказывающий о том, как упал с километровой высоты и дрался с пограничниками в возрасте мальчишки, не должен был звучать так, будто буднично обсуждал прошедший день. Тигнари со вздохом потянулся и осторожно уложил ладонь Сайно на колено. В этот момент разница в полметра между их взглядами показалась ему целой Сахарой, а готовое сорваться с языка «это неправильно» — несмешной, очевидной шуткой. — Покажи ещё раз, — попросил Тигнари вместо этого. — Покажи, что делать с ногами, раз уж они, по-твоему, болтаются без дела. — Это легче, чем сбросить тебя с водопада. Отойди. Сайно потянулся. По его лицу сложно было знать наверняка, но Тигнари догадывался, что там пряталась благодарность за отсутствие сочувствия. Сочувствие Сайно оставил тому запертому в подземных руинах ребёнку, и Тигнари в такие моменты должен был отвлекать, а не давить на эмоции. У Сайно таких историй был не просто вагон — грузовой состав с ещё парой пассажирских купе. Тигнари понимал, что не слышал и десятую их часть, не мог претендовать на то, чтобы знать Сайно так же хорошо, как Дэхья, или аль-Хайтам, или даже Тадж — взять хотя бы его загадочную татуировку. Тигнари всегда было интересно, он был живой машиной любопытства, поглощающей любую информацию, которая попадала к нему в руки, но с Сайно… Тигнари не нужно было знать всё. Хотелось, да — но не нужно. Половина биографии Сайно шла под грифом болезненных воспоминаний, а Тигнари не был последним садистом, чтобы удовлетворять своё любопытство через боль. Он оставил Сайно право рассказывать только то, о чём он сам захочет рассказать. Секретов с Тигнари хватило, но тревог и общих на двоих страданий — тоже. Тигнари живо сощурился: — Смотри, чтобы я тебя с водопада не сбросил. В этот раз полетишь сразу с Анхель. Сайно проигнорировал — как всегда, когда сомневался в его силах, но держал себя в руках, чтобы не заявить об этом прямо. Он повёл плечами, и перед прыжком в воду Тигнари успел заметить на его боку, под рёбрами, тонкую полоску шрама. Ещё одна непрожитая история. Этот шрам был его первым. Вторым, если считать косой бледный росчерк по груди в том самом месте, где джинн Дори оставил Сайно рваную рану в гробнице Дешрета. В день возвращения, когда Тигнари закономерно оставил его без рубашки и наткнулся взглядом на то, чего раньше не было, Сайно не стал отвечать на прямой вопрос; сказал лишь, что «не всё в Берлине пошло по плану». Сложно было оценить, кто из них надумал себе больше проблем: Тигнари, который ходил по грани близкого к панике «тебя могли убить», или Сайно, который относился к этой ране как и к любой той, что до этого заживала в секунды, — наплевательски. «Если я со шрамами тебе не нравлюсь…» — начал он тогда скептически, но Тигнари дальше и слушать не стал. «Te quiero en todos los sentidos. Даже со шрамами. Лучше было бы без них, конечно, но и я бы тебе без хвоста быстрее понравился». Сайно потянул его за этот самый хвост — у основания, с намеренно томящей болью, и Тигнари, задохнувшись под ним, упустил момент, в который едва его не обидел. А затем шеи мягко коснулись губы, и следом из головы вылетело всё остальное. Остался только шёпот в самое ухо: «Но ты понравился мне с хвостом. И мы оба с этим уже ничего не сделаем».

[Historias]

— Ты уверен, что мы не можем никуда съездить? Коллеи забралась на диван с ногами и уткнулась в подушку лицом. Из-под зелёной чёлки Тигнари видел только глаза — нарочито обиженные, как у недокормленной кошки, глаза. Когда она только успела научиться бесстыдным манипуляциям? И почему Тигнари было так тяжело говорить ей: — А о чём в последний раз настоятельно просил твой врач? Коллеи тут же состроила лицо ещё кислее. В последние месяцы её визиты в клинику были скорее потаканием слабостям Тигнари, чем необходимой мерой: Тигнари, вполне способный покрывать такие расходы без плановых голодовок, не мог вынести мысль, что они снова что-нибудь не заметят. Коллеи не жаловалась, но временами пробовала подкупы. А сейчас особенно надеялась, что присутствие в доме смягчающего фактора ослабит Тигнари бдительность. — О том, чтобы в период реабилитации я не подвергала организм таким нагрузкам, как длительные путешествия, — тоскливо пробормотала Коллеи в подушку. — Но кто говорил про длительные? Мы можем долететь, например, до Афин… Всего на одни выходные. — Коллеи… — Я почти собрала на билеты! Правда, только себе, но, — Коллеи закусила губу. Проклятье, это начинало действовать. — Ты за месяц облетел почти полмира, а мне даже на Грецию нельзя посмотреть. И убери это лицо, я имею полное право обидеться. Тигнари послушно отвёл взгляд, но лишь потому что где-то внутри снова начало грызть. Он не привёз Коллеи помаду из Марракеша, и за одно это она действительно имела все права. — Мы могли бы, — притворно задумчиво продолжила Коллеи, как будто шла к Тигнари без готового списка аргументов, — попросить госпо… то есть Сайно. Попросить его полететь с нами. Тебе точно будет спокойнее, а он точно согласится. Тигнари усмехнулся: — По-моему, он говорил, что в Греции не на что смотреть. — Он говорит так про всё. Его даже Атлантида не удивит. Коллеи продолжала пытливо смотреть ему в лицо — Тигнари чувствовал это каждой шерстинкой на хвосте, — и на этот раз ему вряд ли удалось бы отделаться так просто. Деньги на руках, свободного времени на зимних каникулах достаточно, прогнозы врачей благоприятные — у Тигнари, кроме банального страха за всё подряд, не осталось ни единой рациональной причины отказать. Он понемногу поддавался. Большие глаза и рычаг давления в виде Сайно (который занял душ и понятия не имел, в какой грязной игре его используют) делали своё дело. — Ладно, слушай, — вздохнул Тигнари смиренно, — давай съездим на осмотр ещё раз, и если нам скажут, что всё хорошо… По ушам проехалась вибрация: звонил телефон. Но не его, а тот, который Сайно оставил где-то в ворохе кофейных чашек на столике. Тигнари обернулся на Коллеи — та безвинно отвела взгляд — и, не сумев побороть любопытство, поднялся на локтях. Сайно звонили редко, в последний раз это, кажется, была Дэхья, и разговор у них шёл про новую работу… если номер определённый, это всё равно со стопроцентной вероятностью кто-то из команды. А если нет, Тигнари ничего не видел. Во весь экран радостно светилась фотография до боли знакомой улыбки: Кавех, весь встрёпанный и в саже по лицу, делал вид, что примеряет на голову Колизей. Тигнари решил не задумываться, почему он выглядит так, будто выбрался из римской канализации, а так как новых мыслей в голову не пришло — потянулся и ткнул в «Принять вызов». — Сайно, друг мой, не хочу начинать день с плохих новостей, но у нас тут большие проблемы! Тигнари прокашлялся. Коллеи соскользнула с дивана и скрылась за дверью — если она не хотела быть соучастницей преступления, то Тигнари с одной фразы уже пожалел, что вообще взялся за чужой телефон. Он рад был слышать переливы Кавеха спустя столько времени, но его «большие проблемы» обычно сопровождались ящиком тротила. — И тебе привет, — осторожно протянул Тигнари. — Можно узнать побольше, или мне после плохих новостей понадобится успокоительное? В динамике насторожённо помолчали. — А где… ради всего святого, Тигнари, это ты? — Я? Снова тишина. Кавех как будто не поверил. — Вот это да!.. Нет, так не пойдёт. Скажи мне что-нибудь, что знает только Тигнари. — Pero si digo algo que solo yo sé, ¿cómo sabes que soy yo? — Кавех прыснул в трубку, Тигнари сам едва удержал улыбку. — Я прошёл проверку, или мне надо выругаться? — Нет-нет, сойдёт и так. Я уж думал, мне показалось, успел забыть твой голос… Значит, наш генерал улетел к тебе? Или ты устроился к нему секретарём? — А он не сказал, куда летит? Мне казалось… — Да если бы Сайно говорил, куда летит, у нас никогда не случилось бы Маспаломаса, — пфыкнул Кавех. — Интересно. Мы тут устроили тотализатор на то, что заставило его отказаться от Багам, теперь я должен Дэхье сотню… — Тигнари решил, что не будет уточнять валюту. — От всей души верил, что он остался в Лиссабоне заметать нам следы. А я вообще имею право с тобой делиться? Контракт о неразглашении, всё такое? — Я вроде как уволился?.. Если хочешь, я просто скажу ему, что ты звонил. Тигнари прислушался к шуму воды за стеной: нет, стучать туда было без шансов. В основном потому что Кавех, если Сайно соизволит открыть дверь, малодушно опустится в списке приоритетов Тигнари на пару пунктов ниже. Кавех тем временем прокашлялся: — Гм, да. В общем, если без подробностей, передай, что теперь ему нельзя на Кубу. Никому из нас нельзя на Кубу, если мы не хотим лишних перестрелок. Тигнари ущипнул себя за переносицу. Эту новость он должен был перенести точно так же, как Маспаломас — смириться с грифом «совершенно секретно» и не задавать лишних вопросов. Но попробовать: — А если с подробностями? — всё же стоило. Кавех рассмеялся — задорно, но оттенок грусти чувствовался почти кожей. — А с подробностями ты уволился. Но по старой дружбе — оказывается, если тебе дают наводку на подпольный аукцион, где можно сбыть остатки посоха, скорее всего, это ловушка. Приклей себе на холодильник, это ценный жизненный урок, который стоил мне парочки синяков. Не за что. Тигнари задумчиво постучал пальцами по телефону: значит, разбитый посох до сих пор не нашёл своего покупателя. И аравийские бандиты, которые выдворили Сайно из Каира ради его, Тигнари, безопасности, были только началом всех проблем. Сколько же историй такого масштаба Тигнари упускал, пока тихо-мирно отрабатывал свои смены в больнице? В скольких впечатлениях он отказал своей эгоистичной половине, когда принял единственно верное решение остаться с Коллеи? Кавех отказался говорить дальше, хотя по голосу чувствовалось, как его распирало желанием сделать чуть ли не публичное заявление в газеты. Но как раз когда шум воды стих и Тигнари понял, что Сайно скоро вернётся, Кавех заторопился: — Знаешь, о чём подумай? Если уж наш генерал из всех городов мира выбрал грязный, вонючий Каир, он не откажет тебе в лишнем билете. Без пересадок на Кубе всё пройдёт гладко, прилетай, тут все будут рады тебя видеть, — он помолчал, чтобы Тигнари мог отчётливо услышать скребки по сердцу, и крикнул куда-то в сторону: — Ты тоже будешь рад, не отпирайся, ты улыбался! Боже мой… Он забурчал в динамик, а Тигнари… Тигнари и сам не проконтролировал, в какой момент в нём зародилась эта мысль. Которая тут же сорвалась с языка, не успел он даже оценить изначальную катастрофу: — Как насчёт Греции? — и он так и замер, парализованный собственным безрассудством. А рот продолжал говорить отдельно от мозга: — Меня шантажируют, туда точно придётся лететь. Если вы будете недалеко… Шорох снаружи. На двери ванной задёргался заедающий замок. — Хм, Греция… Афины-Ираклион-Пирей… Хайтам, мы в Греции ещё ничего не взрывали? — ответа Тигнари не услышал. — О, тогда неплохой вариант. Передай Сайно, что он пусть крутится как хочет, а я покажу тебе местечко с самой вкусной сангрией. — Ты в курсе, где придумали сангрию? — усмехнулся Тигнари, но Кавех уже загорелся и не услышал. — И про Кубу не забудь!.. Пусть перезвонит, только не мне, а кому-нибудь другому. Как будет орать, я очень хочу оказаться подальше. Он торопливо попрощался и отключился, не успел Тигнари даже слова в ответ вставить. У Кавеха было потрясающее чувство момента: знать ему было неоткуда, но в ту же секунду, как Тигнари завис с выключенным экраном, замок на ванной наконец поддался, и Сайно вернулся в комнату, потирая полотенцем затылок. Тигнари уставился на его голые плечи. Потом на пучок мокрых волос. Потом на сузившиеся глаза, которые смотрели аккурат на собственный телефон. В его, Тигнари, руках. — Что ты… — Это Кавех, — сообщил Тигнари в лоб. Под такими взглядами он не мог ничего поделать: вселенская уверенность испарялась, и на её место возвращалось старое, бесящее до чесотки чувство нашкодившего ребёнка перед матерью. — Просил передать, что теперь тебе нельзя на Кубу и что он хочет украсть меня, чтобы напоить греческой сангрией. Сайно сморгнул с глаз недоумённую пелену. Шагнул в комнату, но дальше этого шага не продвинулся. — Меня не было двадцать минут, что он успел сделать? — Кажется, поучаствовать в подпольном аукционе, — Тигнари протянул ему телефон. Прочистил горло в кулак. — Неудачно. Сайно забрал телефон, пробурчав себе сквозь зубы что-то вроде «надеюсь, хоть на этот раз без си-четыре». Пока он копался где-то в сообщениях, Тигнари молчал, постукивая пальцами в домике друг о друга. Если опустить Кубу… как он оказался в точке, где сам предложил Кавеху перехватить себя в другой стране? Куда он, вероятно, повезёт Коллеи? Которую, вероятно, придётся знакомить уже не только с Сайно — со всеми остальными? Он умрёт. Безо всяких аравийских бандитов и подпольных аукционов — умрёт сам, прямо на месте. — Что ж, — вздохнул Сайно наконец, ероша мокрую чёлку, — по крайней мере, все живы, это уже хорошие новости. Проклятье, я отправил их в отпуск, а не на торги!.. Тигнари в растерянности пощекотал хвостом его спину. Взгляд смотрел сурово, но губы как будто против воли тронула изобличающая улыбка. На десятые доли градуса, но Сайно потеплел. И на десятые доли секунды, но перестал напоминать наёмника. Тигнари не знал, как он сохранял это ощущение даже в одном полотенце, но как-то умудрялся. — Мне нужна сигарета, — заявил Сайно. Тигнари повторил приём с хвостом. — Ты только вышел из душа. От тебя вкусно пахнет, не убивай это на корню. Угрозы в голосе Тигнари не чувствовалось ни на грамм, но им с Коллеи было чему поучиться друг у друга, и копировать жалостливый взгляд Тигнари умел виртуозно. Капитулировав, Сайно растянулся по дивану и уставился в потолок. — Вот почему, — пояснил вдруг, — я не могу их оставить. Даже Дэхье с Хайтамом не хватит коллективной ответственности на всех, что-нибудь да случится. Тигнари смотрел на его разбросанные по дивану завитки прядей, пальцами рассеянно повторяя очертания в воздухе. На голосе Кавеха под кадыком трепетала детская радость — а теперь там собрался горький комок. — Значит, ты… возвращаешься? — Нет, — Сайно, будто что-то сообразив, скосил взгляд: Тигнари так и не понял, что он прочитал на его лице, но это явно его напугало. Сайно рывком приподнялся, схватил его за первое, до чего дотянулся, — за ладонь. — Нет, они справятся. До конца недели у меня есть время. Тигнари молча кивнул. Что ему было говорить? Что он только что проделал по американским горкам мёртвую петлю от радости к огорчению и назад к радости? Ему стоило всё-таки завести психотерапевта, и совсем не по той причине, что его травмировал горячий тур по аль-ахмарским храмам. Куда больше его травмировало всё, что случилось после. — Коллеи, — сказал Тигнари тихо, неожиданно для себя. — Она хочет в Грецию. Сайно тускло улыбнулся: — Да?.. Ей понравится. — Это… хм. Что-то вроде приглашения. Сайно дёрнул пальцами — будто в мыслях всё-таки пошёл перебивать запах геля для душа табачным дымом и не мог понять, куда делась сигарета. Тигнари сместил ладонь, уложил её сверху и крепко сжал. Чем чаще он так делал, тем крепче росло убеждение, что именно этого Сайно и хотелось. Хотя — иногда, в избранные моменты — он даже скучал по ощущению маленьких молний под кожей. — Я возвращаюсь в Абу-Даби, — сказал Сайно своей воображаемой сигарете, опустив взгляд. Тигнари успел выкопать своей надежде маленькую могилку, но на этом фраза не закончилась: — Это не совсем по дороге, но… можно сделать крюк. Тигнари недоверчиво дёрнул ушами. — Правда? — кивок. — Чистая правда? — снова кивок. — Или ты боишься, что я тебя побью, если откажешься? Я не настолько злой. Сайно тихо рассмеялся, и Тигнари поймал его смех соприкосновением лбами. Сайно смеялся так редко и так искренне, что его хотелось одновременно слушать и целовать, губами собирая доказательства этой искренности. — Тебе придётся присмотреть за Коллеи, — шепнул Тигнари в сантиметре от лица Сайно, — пока Кавех украдёт меня пить сангрию. Сайно задумался. — Номинально я его начальник. Я могу запретить, — Тигнари замотал головой, и в чужих глазах штилем улеглось приязненное смирение. — Ладно, сделаю всё, что в моих силах. Анекдот про пустыню и галстуки ей всё-таки понравился, так что… — Что за анекдот? Это было даже интересно: сколько тянуще-долгих секунд они смогут провести вот так, вплотную, лбом ко лбу, и удержаться от поцелуя. Но Тигнари в своём спонтанном эксперименте не учёл той вещи, что Сайно возможность пошутить была дороже любых поцелуев. — Хм. В общем… ползёт человек по пустыне, жарко, ему хочется воды, и вдруг он видит: стоит торговец с палаткой галстуков… — Откуда он взялся в пустыне? — Дослушай сначала, — Сайно иронично поднял бровь. — Он спрашивает: «У вас есть вода?» — а торговец ему в ответ: «Нет, могу предложить только галстук»… Тигнари знал, что бессовестно испортит и ход эксперимента, и соль шутки, над которой Сайно наверняка старался, но видеть его серьёзное лицо за бравадой о галстуках было выше его сил. Поэтому он подался вперёд и — всё-таки поцеловал. Самый уголок губ, чтобы не поддаваться соблазну остаться на этом диване, в миллиметре от чужих объятий, до конца своих дней. Или хотя бы до конца отпуска Сайно. — Ты не хочешь слушать, — заметил Сайно половиной рта. — Не хочу. Но могу авансом посмеяться, договорились? — Сайно с усмешкой покачал головой, Тигнари едва отстранился. — Пойдём. Обрадую Коллеи новостью, что оставлю её в Греции с худшей сиделкой на земле.

[Promesas]

Остаток недели прошёл в таком сумбуре, что Тигнари успел трижды передумать и трижды передумать передуманное. Но Коллеи улыбалась, как солнечный луч, часами меняя содержимое чемодана, и Тигнари так и не смог отказать ей в удовольствии повозиться с выбором худшего осеннего плаща на весь Каир. Его самого грела мысль, что он останется с Сайно на пару дней дольше запланированного. Подарить Коллеи долгожданные впечатления, поцеловать Сайно на фоне Парфенона, позволить Кавеху скупить всю сангрию в стране и (по возможности) не нарваться на проблемы — звучало как отличный план. — Кавех сказал, что вы в Греции не успели ничего взорвать, — однажды вечером заметил Тигнари. — А как насчёт кого-то разозлить? Тебе можно там появляться, или я везу Коллеи в потенциальную перестрелку? Это был последний день перед отлётом — отлётом Сайно, как думал Тигнари прошлые две недели, но отлётом общим, как оказалось на самом деле. По сломанному телефону Тигнари успел получить от Дэхьи обещание не сломать ему рёбра при встрече, и его бросало в глупые улыбки от мысли, что он увидит Дэхью снова. Бо́льшая часть его тоски по приключениям приходилась на Сайно. Но, когда Тигнари получил Сайно в своё личное распоряжение, выяснилось, что в равной степени он скучал и по всем остальным. Сайно молчал — достаточно долго, чтобы в этом молчании услышать взвешенную осторожность. В спокойной обстановке, когда никто не требовал от него команд и приказов, у него резко сокращался словарный запас. Песня из колонок, которые Тигнари оставил включёнными, успела доиграть до конца и переключиться, когда Сайно наконец отыскал в своём лексиконе нужные слова. — В Греции мы были дважды. И оба раза… — Давай упростим. Это уровень Маспаломаса, Барселоны или Каира? Губы Сайно — он стоял в безопасном углу комнаты, наказанный за табачный запах, — изогнулись в полуулыбке. — Мадагаскара, — Тигнари непонимающе дёрнул ухом. — Технически мы наворотили дел, но фактически об этом вряд ли кто-то узнает. Всё хорошо. — Gracias a dios. Твоя репутация уже успела похоронить мне парочку мест, в которых я хотел побывать, нам не нужно продолжение. Тигнари вытащил из тёмных теней шкафа фетровую шляпу — ту самую, которой он покрывал свои слишком выделяющиеся уши — и крепко задумался. Открытый чемодан лежал рядом, забитый всем, что могло и не могло пригодиться в жалкие два дня отдыха от египетской жары — и теперь Тигнари предстояло взвесить… На плечо легла рука, на рецепторы обрушился резкий запах сигарет. — Выбрось её, — посоветовал Сайно, пока Тигнари картинно морщился. — С концами. Тигнари со смешком обернулся. — Что такое, генерал? Боишься, что не устоишь передо мной в этом кошмаре? Стоило отдать Сайно должное: сейчас он устоял. Присел на колени рядом с чемоданом, потянулся ладонями к хвосту — за ним водилось, отметил Тигнари механически. Когда Сайно не знал, куда деть руки, если в них не лежал пистолет, мягкая и пушистая замена его более чем устраивала. — У тебя и так есть то, что под шляпой не спрячешь, — поделился Сайно, перебирая кончиками пальцев мех. — А это… — Это хотя бы к ушам не привлекает внимания. А ну перестань гладить против шерсти. Сайно послушался. Затих. У него, поймал Тигнари мысль, странные способы сказать: «Это чудовище тебе попросту не идёт». Песня сменилась снова, и Тигнари со вздохом поднялся, чтобы сунуть шляпу обратно в шкаф. Хвост потерянно скользнул между ладоней, Сайно остался сидеть на полу со своей невысказанной правотой — Тигнари ведь знал, что ему не идёт. А ещё знал, что лучше шляпа, чем постоянные косые взгляды и неприязнь, которую он и так за всю жизнь одной генетикой насобирал достаточно. Говорить об этом Сайно было бы, как минимум, странно. Неуважительно, как максимум. Тот и сам слишком долго жил с тем, что вызвало бы у случайных прохожих неприязнь, если не страх — разница была лишь в том, что он мог спрятать это не под ужасной шляпой, а под сотней замков из собственного молчания. И в том, что он смог тайну сбросить и похоронить, а Тигнари от генетики никуда бы не делся. Она и без того завела его… вот сюда. К открытому чемодану, который ждал рейса до Афин, и взъерошенному хвосту, который пропах табаком, потому что кое-кто бесцеремонно распускал руки. — Вот полюбуйся, что ты сделал, — забурчал Тигнари, вытягивая хвост. — Теперь его опять приглаживать… Он и так собирался заняться хвостом, но мать часто говорила, что перед отлётом ему жизненно необходимо ворчать на всё и всех подряд. Что поделать, если громкие двигатели, теснота салона и турбулентность авансом делали из Тигнари далёкую от своей цивилизованной версии пустынную лисицу. А это был первый в жизни раз, когда в полёте он должен был отвечать за кого-то кроме себя. Сайно перехватил его руки на весу, едва Тигнари вернулся на пол с флаконом масла. По сосредоточенному лицу сложно было понять, что вертелось у него за этим самым лицом — но прикосновения к запястьям сказали всё за него. Тигнари не отдёрнул их лишь потому, что в приглушённом свете комнаты сам старые шрамы различал с трудом. — Дай мне, — попросил Сайно так тихо и проникновенно, будто речь шла о праве рискнуть жизнью, а не о маленьком флаконе масла. — Я испортил, мне и исправлять. Тигнари приподнял брови, не удержался от смешка. И торжественно, как корону, вручил масло, стиснув пальцы поверх. — Прошу. Но если это прикрытие, чтобы гладить подольше, то с маслом так не работает. Сайно серьёзно кивнул, и Тигнари разжал хватку. Иногда он до сих пор обнаруживал себя в таком глухом тупике, что даже на полном развороте стояла высокая стена — настолько резким контрастом чувствовалась разница в их… взаимоотношениях. Когда-то Сайно добровольно не подошёл бы к валука шуна даже на километр. А теперь… — Его нужно вылить на ладони, — подсказал Тигнари коротким смешком, — и растереть. А потом просто гладить, пока мех не заблестит. Он уложил хвост на колени, наблюдая, как сосредоточенно Сайно взялся за флакон. С таким лицом он учил его стрелять, с таким лицом резал овощи на ужин, такое лицо — верный признак, что Сайно где-то там, за сведёнными бровями, проводил сотню и тысячу вычислений в секунду, чтобы попытаться что-то сделать правильно. Тигнари считал его наёмником, а он оказался ребёнком. Намасленные ладони бережно коснулись основания хвоста. Сайно склонился ниже, вертикальной складкой по лбу вызывая у Тигнари молчаливый смех, заставляя невольно вздрагивать от ощущений. К тому, что рано или поздно его пытался погладить каждый знакомый, Тигнари уже привык — с этим у его чувствительности не было проблем. Но с тем, чтобы доверить кому-то полноценный уход… ради всего святого, у него самого было две руки. Так же нелепо, как просить кого-то застегнуть на себе ширинку. Наверное, за всё время на месте Сайно были только мама и Дэхья — тот единственный раз, когда она купила его шантажом и заботой о больном. Но Тигнари, как бы сильно ни любил их обеих, не мог не признать, что серьёзный вид Сайно на коленях доставлял ему какое-то особенное удовольствие. Сайно гладил так осторожно, что правильнее было бы сказать — без толку водил ладонями по воздуху. — Он не отвалится, если ты приложишь немного силы, — фыркнул Тигнари. — Давай, это как голову мыть. Вот так, — сжал пальцы на его запястьях, надавил, заставив утопить руки в мехе. — Хорошо. И веди вниз. Сайно изучающе сощурился: — Так голову не моют. — Тебе откуда знать, если у тебя не волосы, а тряпка для школьной доски… От усмешки передние пряди этой тряпки упали вперёд. Тигнари заправил каждую из них за уши, едва справляясь с тем, как от новой силы прикосновений хотелось едва не позорно мурлыкать. Моменты, в которые Сайно боялся на него даже дышать и в которые позволял грубости прорваться наружу, Тигнари ценил одинаково сильно. — Что ты имел в виду? — Сайно вдруг поднял голову, растирая новую порцию масла по ладоням. — Когда сказал, что я успел тебе что-то похоронить. Тигнари поджал губы. Задумался. — Я пошутил. Это шутка, Сайно. — Выглядел ты скорее грустно. А Сайно выглядел так, будто сейчас затянет свою если-я-что-то-сделал-не-так-песню. Тигнари не хотелось слушать её в сотый за эти дни раз — потому что Сайно не помогало ничего, кроме тактильного контакта на грани вплавления в кожу, а сейчас его руки были перемазаны в масле. Тигнари оно нужно было только на хвосте, а не по всему телу. — Ладно, я… — Тигнари опустил взгляд. Почему его хвост такой огромный и у него не получится уйти от темы, пока они не закончат? — Я имел в виду, что эти поездки по свету — я много где был, я люблю путешествовать. Но с тобой я как будто прилетал грабителем. Преступником. Это немного… портило впечатление от достопримечательностей. Когда у нас вообще было на них время. Сайно молчал — по тону явно было слышно, что Тигнари не закончил. Он следил за движением ладоней по хвосту, пытаясь поймать ощущения и вытащить их наружу в словесной форме. — В Барселоне было сложнее всего, — сказал Тигнари ладоням. — В смысле, это мой дом. Моя родная страна, я в ней вырос, я её люблю. А улететь из неё пришлось чуть ли не с международным розыском на хвосте. Теперь, когда у Сайно не было джинна, его руки стали такими, каким и положено быть у наёмника — сухими, грубыми, с отчётливыми мозолями. Но двигались всё так же бережно, лишь запинаясь на невидимых моментах, когда голос Тигнари отдавался в мыслях у Сайно какими-то собственными тревогами. То лёгкое и задорное, что лилось из колонок на фоне, исчезновению этих тревог не способствовало. — Если я когда-нибудь вернусь в Марракеш, я буду жутко бояться общественных туалетов, — продолжал Тигнари тихо. — А джунгли — тоже в каком-то смысле моя родина, наверное — ассоциируются со взрывами и пистолетами. Даже в Каире, и я ведь думал, что тут ничем не удивить, меня протащили по гробницам с живыми статуями. Про саванны… — Нари. Сайно сжал пальцы на кончике хвоста — снова без лишней силы, чтобы обратить на себя внимание. — …я уже молчу, — завершил Тигнари упавшим голосом. — Ну, что? Сайно не ответил сразу. Если Тигнари казалось, что он пытался ухаживать за его хвостом с сосредоточенным лицом — то нет. Вот теперь оно у него было по-настоящему сложным. — Я бы… — Сайно отвёл взгляд, прочистил горло в сторону. — Я бы сказал, что это проходит, что ко всему привыкаешь, но ты ведь не наёмник. Не привыкнешь. Тигнари пространно кивнул. Кошмары продолжали сниться — но так редко, что на них можно было почти не обращать внимания. И он знал, что продолжат и дальше. Что он никогда не привыкнет к тем моментам, которые перевернули всю его жизнь с ног на голову. А ещё — что жалеть о них тоже не будет. Как можно жалеть, когда те моменты, полные адреналина, страха и эйфории, подарили ему моменты эти — тёплые, проникновенные, полные живого счастья и спокойствия? — Так что вместо этого, — говорил Сайно дальше, беря паузу на каждом слове, — я… хм. Я могу дать тебе ещё одно обещание? Тигнари тускло улыбнулся: — До сих пор у тебя почти получалось держать их все, — и на прозаичный взгляд кивнул куда-то Сайно в бок. — Ты обещал вернуться без шрамов. Здесь мимо. — Я пообещаю что-то не настолько невыполнимое. — Ладно уж. Вперёд. Сайно притих. Ладони скользнули по хвосту — раз, другой, пока Тигнари сам не отвёл его в сторону, показывая, что достаточно. Он расправил мех, хотел было подняться на ноги, но Сайно осторожно поймал его за угол челюсти самыми кончиками пальцев. — Теперь я должен тебе хотя бы одно спокойное путешествие, — сказал тихо. Тигнари открыл было рот, но Сайно покачал головой. — Греция не в счёт, там будет Кавех. Так что я обещаю однажды посмотреть твоими глазами на Испанию. Проведёшь мне экскурсию, без ограблений и взрывов. Что скажешь? Тигнари завис в пространстве, чувствуя, как запах арганового масла растекается по воздуху, забивая табак. На язык просилось смешливое: «Слишком витиевато для обычного курортного романа в Барселоне», — но рот снова отдельно от мозга выбрал за него другой вариант. — Ты должен мне в Испании долгую и счастливую жизнь, — шепнул Тигнари с улыбкой. — Такие обещания я принимаю. Dios, он безнадёжен. Три месяца от глубокой ненависти к готовности тащить Сайно в свои утопические мечты — Тигнари стоило спросить у мамы, все ли валука шуна так переживают свою единственную любовь или ему лучше подлечиться здоровым реализмом. Сайно не поспорил — хотя мог бы; Тигнари уловил это мимолётное напряжение по кончикам пальцев, которые пачкали щёку в масле. В глазах напротив растеклась не грусть, а что-то, отдалённо напоминающее… если бы Тигнари не понимал их ситуацию, то сказал бы — надежду. С ней Сайно и улыбнулся: — Может, когда-нибудь так и будет. И тогда Тигнари его поцеловал. Вот теперь песня из колонок хотя бы попала в его желание радоваться той жизни, которая у него была. — Иди сюда, — попросил он, утягивая Сайно вверх. Секундное стремление затопило его целиком, Тигнари помахал хвостом, выкручивая звук громче. Обернулся за плечо, глядя на то, как Сайно непонимающей статуей замер посреди комнаты. — Что ты делаешь? — Знакомлю тебя с достоянием страны, в которой ты только что подписался провести со мной остаток жизни. — Стой, я не… — И приглашаю тебя на танец, — Тигнари запустил песню заново, дав Сайно эти две секунды спиной к себе, чтобы тот незаметно вытер масло о собственные штаны. Отступил, протянул ему ладонь, улыбаясь широко, как ребёнок. — Давай. Хорошая песня. Если бы музыка могла воскрешать воспоминания, он почти готов был закрыть глаза и оказаться на брусчатке узких улочек Сакромонте — дело было не в самой песне, Тигнари услышал её впервые уже после переезда в Каир. Дело было в атмосфере лёгкости, в запахе свежей травы и горного ветра, в смехе из распахнутых дверей кафе. В том, как эта песня была квинтэссенцией детства Тигнари, каждого прожитого в Испании дня. В том, что он тосковал по этим дням, в том, что в самых смелых мечтах мог представить на этих улочках не только себя. Но и того, кого взял за руку, переплёл их пальцы, шепнул задорно: — Что за растерянное лицо, генерал? Стрелять мы умеем, а уроки танцев прогуливали? Кажется, «Vivir mi vida» оказалась для Сайно испытанием сложнее всех, что они с Тигнари пережили вместе. Он нерешительно поднял их ладони в воздух, и Тигнари потянул его на себя, заставив сделать шаг навстречу. — Ты не проживёшь в Испании и дня, если будешь топтаться на месте, как деревянный. Сайно скользнул ладонями ниже, к талии. Его лицо… dios, Тигнари не помнил у него такой безумной недоверчивости в глазах с тех пор, как наорал на него в палатке в первый же день знакомства. — Я не танцую. Ни разу… не было необходимости. — Теперь необходимость есть, иначе злая пустынная лисица тебя сожрёт, — Тигнари обнял его за плечи, повёл по кругу — быстрее, живее, иначе они никогда не попадут в бодрый ритм тромбонов. — Просто слушай. A veces llega la lluvia para limpiar las heridas… Понимаешь? — Нет, — честно ответил Сайно. — Если это не оскорбления, я мало что понимаю. Тигнари рассмеялся, тихо и звонко. На третьем круге Сайно понял, для чего ему нужны ноги — и теперь они вдвоём беспорядочно скользили по комнате в пародии на пьяный волчок, который вот-вот упадёт. Тигнари устраивало — до тех пор, пока Сайно держал его за талию, как украденное из гробницы сокровище. — «Иногда дождь идёт, чтобы промыть раны». Вот. А здесь… — он прикрыл глаза, с улыбкой вслушиваясь в родные слова, губами повторяя текст. — Y para qué sufrir, ¿pa' qué? Si así es la vida y hay que vivirla. — Я не буду даже пытаться угадать. — Куда уж. Бёдра тебе зачем нужны — чтобы я на них только пялился? В этот раз смех подхватил Сайно, и Тигнари с накатывающей радостью забрал его губами. Комната неспешно плыла где-то в расфокусе, за очертаниями лица, которое хотелось взять в свои ладони и никогда, ни при каких смертельных угрозах не отпускать. Не позволять этому смеху замолкнуть. — Жить своей жизнью, — пояснил Тигнари улыбкой. — Вот что это значит. Боль забудется, в страданиях нет смысла, жизнь продолжается, и её нужно любить. И как сильно ни чесалось желание подтвердить свою серьёзность поцелуем — вместо этого Тигнари уткнулся Сайно в плечо и позволил ему вести. Наверное, на той самой брусчатке Сакромонте над ними только посмеялись бы — они топтались по кругу, а не танцевали, но Тигнари для моментного счастья хватало и этого. Он даже не понял, когда руки Сайно поднялись с талии на спину. Прижали к себе так же крепко, как прижались губы к макушке. — На твоей родине я так не опозорюсь, — шепнул Сайно в самое ухо. И Тигнари затрясся смехом: — Сайно. Не давай обещаний, которых не сможешь сдержать. Песня в колонках затихала, Тигнари прервал их танец первым. Остановился посреди комнаты, заглянул в глаза Сайно — хотелось поймать в них хотя бы то эхо собственных воспоминаний, которое значило бы, что Сайно понял. Увидеть за радужкой вечерние огни Гранады, услышать старую гитару уличного музыканта, почувствовать запах апельсинов и вина. Но увидел он только себя и собственную глупую улыбку. Которую Сайно сцеловал, прежде чем подтолкнуть его через всю комнату к дивану. — На мои бёдра, — пояснил он тоном, от которого уши Тигнари обычно сворачивались в трубочку из-за ужасной шутки, — можно не только пялиться. И, конечно, стоило Тигнари эти самые бёдра оседлать, стоило в едином порыве потянуться к чужой футболке и столкнуться пальцами, стоило фыркнуть от смеха и перехватить трепетный взгляд… — Я ложусь спать, — сообщил голос от самых дверей, — так что если можно сделать музыку потише… о боже мой. Когда Тигнари рывком поднял голову, дверь уже хлопнула, а по коридору зазвучали торопливые шаги. Щёки вспыхнули; Сайно неловко (неловко!) прокашлялся в сторону. Тигнари потёр красноту кулаками, но лицо выдавало на его совести позор последней степени. Поэтому он лишь рассмеялся, сползая на диван рядом и ловя плечом вибрацию ответного смеха. — Я так полагаю, — сказал Сайно в отвороте головы, — это тоже нужно прожить. — С честью. Никто ничего не видел. — Ничего и не было. Тигнари хлопнул Сайно по бедру. За Коллеи можно было не волноваться, она лишь будет с утра светиться интенсивнее, чем могла бы на одном энтузиазме от поездки… а вот его щекам ещё предстоит испытание. — Быстро схватываешь.

[Momentos]

Греция в январе, говорил Сайно, не лучшее место для курортных выходных. Греция в целом, говорил Сайно, мало похожа на туристические буклеты с развалинами древних храмов — уж ему можно верить, он облазил их все. Сайно говорил много и бесцельно, в основном потому что они с Тигнари как никогда понимали, что через два дня разъедутся снова. Тигнари — назад в Каир, прятать уши под фетровой шляпой, рецензировать кандидатскую и добиваться от Закарии приличных графиков приёма. Коллеи — вместе с ним, домой, шить новые игрушки и готовиться к следующему семестру. Сайно — в Абу-Даби, «а там посмотрим». Две недели с его приличной версией убедили Тигнари в одном: точно так же, как он ждал этой их встречи чёрт-знает-когда, он будет ждать и следующей, и следующей за ней. В конце концов, он отдавал себе отчёт в том, в кого влюблялся. И бояться собственного сердца было уже глупо. — Ну? — Тигнари мягко подтолкнул Коллеи в плечи, одёрнул капюшон на её плаще. Насыщенный зелёный, который она наотрез отказывалась вымывать и менять, был единственным ориентиром среди одинаковых голов в очереди за багажом. — Готова? Коллеи помотала головой. Даже на её затылке чудилась яркая улыбка: перелёт она вынесла куда легче, чем Тигнари ожидал своей нервозностью, но держать собственный чемодан ей всё равно больше никто не доверит. — Готова ли я к экскурсии по афинским храмам в компании человека, который ограбил половину из них?.. Не знаю, а ты готов меня с ним оставить? Они обговорили это сотню с лишним раз. Сама идея Коллеи нравилась (и Тигнари готов был поставить свой хвост, что причиной этому было лишний раз помучить Сайно каким-нибудь на себя компроматом), но в шаге от её исполнения… она волновалась. Тигнари тоже, чего уж греха таить. — Особенно если учесть, что вы друг от друга вообще не отлипаете. Коллеи безвинно пожала плечами, Тигнари подавился на ровном месте. Кажется, это было то самое обещанное испытание за вчерашнюю ночь — ночь, в которую ничего не было, но которая оставила на щеках Тигнари несмываемые пятна неловкости. — Я… хм, доверил ему свою жизнь, — ответил наконец Тигнари. Ничего не было. — С тобой ещё придётся выяснить, тебя я люблю больше. — Правда? А кого из нас сильнее? Коллеи повернулась лицом — живой интерес в глазах, давай, выбери маму или папу. Но, к счастью, выбирать не пришлось. Сандаловый запах возник где-то сбоку, окунул в себя целиком, полностью затмив даже свежий афинский ветер. И Сайно, вклинившись в цепочку людей, тут же принялся хлопать себя по карманам в поисках пачки сигарет. — Слежки нет, — доложил так обыденно, будто каждый день в очереди за багажом рассчитывал наткнуться на какого-нибудь закадычного врага. — Всё спокойно. На выходе нас встретят. — Встретит кто? — Твоя будущая охрана, персональный врач и водитель, — Сайно дал Коллеи секунду взметнуть брови за пределы лба, а затем усмехнулся. — Гражданские… Нари, этот вроде бы твой. Улыбаясь от спокойного, естественного «Нари» с чужих губ (нет, он никогда не перестанет так делать), Тигнари наконец позволил терминалу сомкнуть за собой двери, а лёгким — полноценно вдохнуть Афины. Воздух здесь после стоячей каирской духоты бил прохладой наотмашь. Первый аэропорт за столько лет, где ему не придётся в спешке нестись через пограничный контроль, потому что Сайно сам чёрт наступает на пятки. У Тигнари галочкой в списке чесалось вспомнить само ощущение, себя же заставить поверить: всё хорошо. Они в безопасности. Сайно не обманул: их встречали. У них не было таблички с именем и улыбок таксиста, который отвезёт вас прямо в центр всего за сто евро, но Тигнари по одним взглядам понял, что им надо именно туда. Под указателем на парковку стояли трое — девушка с тёмным гнездом вместо гладких волос, девушка с короткой «клеопатрой» и парень, который светился ярче полуденного солнца. У всех троих — широкие улыбки, все трое смотрели так, будто не виделись с Тигнари несколько долгих лет. Дэхья замахала ему рукой: — Надо же! Моя любимая лисичка! И ровно за мгновение до того, как она понеслась навстречу, до того, как Тигнари сбила с ног лавина живых тел и тёплой радости — он успел перехватить взгляд Сайно. Смешливый, прищуренный, как у мальчишки, который задумал потрясающий розыгрыш. Тигнари хотелось его поцеловать. Но у них, думал он, ещё будет на это достаточно времени. Он ведь научился ценить те редкие моменты, когда Сайно ему улыбался. А таких моментов впереди — целая жизнь, и даже больше.