Идеологическое воспитание

***

Серая, твёрдая хмарь грудится над крышами — тычки в такую чреваты переломом пальцев. Резкий запах жареного ржаного хлеба, едва перебивающего привкус желчи на языке, пропитывает кончики волос. Привычный кофе с ненавязчивым запахом штукатурки вместо сливок чадит над столом. Кайзера дербанит на кусочки ужасное, жесточайшее похмелье, сжимающее голову тисками до того, что череп готовится лопнуть. Поначалу он ползал по квартире подбитым солдатом, стонал на гудящие виски, матерился в ответ помехам в радиоприёмнике и относительно здраво думал об аспирине, перекуре в развороченной им постели и контрастном душе, но все планы на восстановление раскатала в лепёшку она. Чёртова похоронка. — Да, заходила, пока вы спали, — Несс с алыми от бессонницы склерами вздыхает и делает акцент на «вы», скрещивая руки на груди. Вдоль позвоночника лихо проносится что-то мерзлявое, похожее на падение в прорубь без одежды. Похрустев суставами с целью стряхнуть с себя это странное ощущение, Михаэль хватается за кружку. Он мысленно надеется на то, что его перестанут мучить таким разговором, но Несс на то и Несс, чтобы добивать оппонента без приклада. — Герр Кайзер. Даже если оппонентом является тот, под кем он стонет и извивается, охотно принимая крепкий член в свою юношескую задницу. Затылок простреливает обрывочными воспоминаниями, Михаэль страдальчески шипит и морщится, ломая тонкие брови. Несс равнодушно причмокивает, сдавливая рукава пальцами, и всё-таки решается вставить парочку своих рейхсмарок. — Никогда не понимал, почему кто-то оплакивает умерших солдат. Кто-то уже говорил, дескать, Нессу невозможно заткнуть его говорливый рот, пока тот сам того не захочет, и теперь Кайзер, несмотря на мигрень и желание сигануть в окно, сделав акробатическое сальто, с этим кем-то всецело соглашается. — Они же знали, на что шли, полоумные идиоты. Это был их осознанный выбор, не более того, — холодно отчеканивает Несс, и голодные языки пламени под его ресницами коротко вспыхивают. Чистейшая ярость. Обезличенная и безжалостная. Впрочем, злится ли Алексис, или просто разочарован, или же надумал свалить из Рейха гонять чаи к островным обезьянам, предварительно сдав набившего оскомину Михаэля в лапы Гестапо — без разницы. Да, Кайзеру нет до Несса никакого дела, покуда весть о чужой гибели сквозит из каждого угла, лижет щиколотки и кружит над головой нехорошим предчувствием, метя в беззащитный родничок. Выходит, доверять первоклассному оружию нельзя. Заслуженному званию, уровням защиты, колючке под напряжением и рассудительному командованию — тоже. Даже своей голове нельзя верить, раз уж Кайзер настолько бесславно раскрылся тем японцам. В любом случае, сейчас это едва ли последнее дело — размышлять о впечатлениях узкоглазой кодлы на фоне других проблем так же тупо, как думать о точности немецких зениток, прорываясь сквозь тучи над затаившейся Москвой. — …Собственно, да, мне пришлось соврать ей, что я ночевал тут в качестве надсмотрщика над одним пьяным телом, — выковыривая несуществующую грязь из-под коротких ногтей, вновь заговаривает Несс. — Вроде бы поверила, ждать не стала. Осознание стучится в отравленный выпивкой рассудок, но ему никто не открывает. Пальцы гладят гладкий бок кружки, Кайзер покачивает ей в воздухе и невнятно крякает — надсмотрщик ещё слабо сказано, так что Алексис не то, чтобы солгал ей… Он, как и всегда, говорил чистую правду, но на сей раз в подчёркнуто-должностном контексте — посторонним — в особенности гражданским — лучше не вникать в иные подробности их с Михаэлем взаимоотношений. Оно опасно для здоровья, традиционных немецких ценностей и нервов. — …В любом случае, факт остаётся фактом, — отнимая багровый взгляд от своей руки, дополняет Несс. — Я не солгал. Он действительно мёртв. Уверенный, резкий голос сталкивается со стенами и множится металлическим эхом по просторной кухне. Кровь застывает в жилах. Кайзер надувает грудь и каменеет. Он не знает, что сказать, и это похоже на полный ступор — слышать такое в третий раз за полчаса чересчур ошеломительно для того, кто полночи просидел в обнимку с унитазом, кувшином воды у входа и с Нессом на боевом дежурстве за дверью. Лёгкие щекочет изнутри, Михаэль прокашливается, маскируя растущую тревогу под ироничный смешок. — То есть, это — всё? — дребезжит на прокуренных голосовых связках. Несс уклончиво кивает в сторону холодильника. — Ещё она передала кухен. Я убрал его, но вы перекусите, раз есть веский повод, — будто нехотя отчитывается он, не глядя на ошеломлённого Кайзера. А зачем Нессу смотреть на него, верно? У него на повестке дня снова ногти, вздохи и личное мнение: — Я был удивлён тому, что ещё остались немцы, следующие жидовским традициям. Впрочем, это уже не моего ума дело. Ума, ага. В разбитой похмельем башке Кайзера ума полный ноль. Вообще ничего не клеится. Он, полусонный, в трусах, в пожелтевшей от времени фуфайке и с вытянутым от растущего недоверия лицом по прежнему обескураженно пялится на Алексиса, безразлично подпирающего дверной косяк. Длинные пальцы отчаянно сжимают керамическую ручку. Пить не хочется, но Михаэль машинально отхлёбывает. Кипяток из чашки больно обжигает не только нёбо и глотку, но и что-то в груди. Шайсе. — Ты уверен? В смысле, это не какая-то там ошибка? — чесанув пораненным языком по резцам, переспрашивает Кайзер. На кухне повисает неприятное, практически осязаемое молчание. Рыхлое, словно разбухшее тело утопленника. Ледяное, как остывшие солдатские щёки. Несс со своими румяными и упругими недвусмысленно хмурится. — Уверен. В животе немного жжётся. — Вот оно как. Едва озвучив свой бесцветный комментарий, Михаэль роняет потускневший взгляд на чужие погоны. Время восьмой час, а Несс уже по форме. Весь как с иголочки, будто не ему пришлось успокаивать безутешную вдову несколькими часами ранее. И успокаивал ли он вовсе, либо глядел на неё с таким же безучастием, с каким рассматривает почерневшие животы, вспоротые пулемётными очередями? Будь Кайзер трезв, он бы… Руки пробивает постыдная дрожь, кружка стукается о стол. Под её днищем разрастается мокрое пятно, и язык на автомате потирает уголки рта. Кисло, сухо, мерзко. — И всё же быть того не может, — ещё раз повторяет Михаэль, не желая мириться с ключевым выводом их беседы. Русые пряди прикрывают чужие глаза, Алексис отталкивается от деревянной доски, перекрывая проход. — Может. Смиренное принятие того, с каким холодом он отбивает каждую фразу, заставляет Кайзера опуститься лицом в тарелку и нервно хмыкнуть хлебным крошкам. — И почему я узнаю последним? — уточняет он у самого себя, хватаясь за потяжелевшую от перегруза голову. Из форточки тянет росой, жареным луком и чьим-то куревом. В позорно сжавшейся брюшине что-то настырно ноет. Выше — царапается, скребётся и грызёт мягкие ткани, точно полчища блох. Мандраж перед правдой. Полный. Кайзер не хочет верить. Явно не сейчас, когда его диафрагму спирает спазмом, а побелевшие руки нервно терзают волосы. Несс чеканным шагом подходит к столу, повторяя похоронный марш своими каблуками. Паркет наверняка придётся драить после его похождений, но Михаэлю не до этого. — Герр Зондерфюрер, — чётко проговаривает Алексис. Так чётко, что вымораживает. Будто бы ему дали рупор и поставили на площади. — Взгляните на меня. Пристальный взгляд шевелит пшеничные пряди, расталкивая прижатые к ним пальцы. Поколебавшись пару мгновений, Михаэль упирает локти в стол и проводит ладонями по бледному лицу, выглядывая на Несса. Скотина на бойне и мясник. Их борьба, блять. Алексис с важным видом вскидывает подбородок и наклоняется почти вплотную. Пухлые губы растягиваются в хищной улыбке, предвкушая кульминацию поданного ими рассказа. — Ноа убил еврейский старик, — сверкнув глазами, цинично выплёвывает Алексис. Вокруг его суженных зрачков танцуют уже не языки пламени, а сам дьявол, и Кайзер не позволяет себе отвернуться. — …Убил прямым выстрелом в голову, — с той же холодностью топит Несс, упрямо игнорируя дрожащий взгляд Кайзера. Его рот презрительно кривится: — Убил из нашего машиненпистоля, пока ты пускал слюни на этого сраного Йоичи.

***

Михаэль никогда не ладил с совестью — вернее, они в принципе не пересекались, двигаясь прямо параллельно друг другу, как две железнодорожные шпалы, — но Несс со своими прямолинейными методиками изложения информации устроил ему настоящую диверсию. Устроил, естественно, без спроса, без какого-либо понимания и сострадания, коими он не обладал уже на момент перевода в сиротский приют. Не поскупился на применение зажигательных и бронебойных, чтобы наверняка. Шутка ли, но Несс в борьбе с неприятелем всегда действовал исподтишка. Атаковал так внезапно, чтобы по живому и сразу на убой, и случай Кайзера — хотя они и не ругались так открыто — ничем не отличался от всех предыдущих. Разумеется, ценность злословия Алексиса нисколько не преуменьшалась им прежде — разве что, самую малость, — и всё же Михаэль не был готов к правде. Не был готов попасть под перекрёстный огонь и трансформироваться в ходячую мишень, однако Несса нисколько не беспокоили чужие чувства. Пока Кайзер терпеливо слушал его лепет о несостоятельности Фюрера и начищал свои ботинки, уповая на чудодейственные свойства выпитого аспирина, всё его мироустройство взбухло цепочкой взрывов, неслышно сошло с обкатанных путей и незаметно покатилось под откос. — Он умер, тело должны привезти в Берлин на днях, — на всякий случай повторил Несс снова, пока они топтались у бордюра в ожидании служебной машины. Слова больно огрели по затылку. Михаэль втянул щёки, набивая лёгкие въедливым дымом от Матроса — вопреки их расколу, Алексис успел раздобыть пачку, — дрогнул в плечах, и заявил своё упрямое: — Быть не может. За шиворот пробрался гадкий ветер. Вдалеке задребезжал трамвай. Растрёпанный непогодой Несс крепко сжал кулаки, вытянул шею и непривычно раздражённо нахмурился: — Кайзер, он умер, не пяльтесь на меня так, словно я это специально выдумал. Вот здесь похмельная голова разболелась с новой силой — с такой болью пилюли уже не помогут, — и до Михаэля наконец начало доходить. Доходит до сих пор, вернее, потому что такое трагичное стечение обстоятельств, должно быть, является какой-то досадной ошибкой. Медицинские службы однозначно перепутали его с кем-то другим. Ноа просто-напросто не может быть мёртв. Не может. Он не из тех, кто так легко испустит дух — в элиту СС не стали бы брать слабаков и идиотов. В конце концов, Ноа всегда был рациональным человеком. Такой не даст в себя выстрелить. Ещё и со спины. Такой, скорее, разработает план по нападению и добьёт врага голыми руками. И именно по этим неофициальным причинам Кайзер отчаянно отказывается верить в его гибель уже шестой или седьмой час подряд. Отказывается не столько из-за того, что не доверяет опознанию, сколько из-за цепочки унизительных фактов, при которых это произошло. Но если Несс и впрямь верно понял слова фрау Ноа, безжизненное тело её мужа — маминого друга детства, поддерживавшего её после смерти родных, отца большого семейства и одного из самых достойнейших людей, на которых стоило равняться — рухнуло на жухлую концлагерную траву где-то в промежутке между первой и третьей пинтой, которые опрокидывал в себя Кайзер. Примерно к полуночи — пока Михаэль полз по стенке, тихо ненавидя Несса, — бунт подавило прибывшее подкрепление, а в Берлин ушла роковая телеграмма. И уже к утру — в часы крепкого похмельного сна и частичных провалов в памяти — безутешная фрау Ноа выслуживалась перед равнодушным Нессом, который, позволь ему приютское воспитание, наверняка бы забил её кочергой прямо на лестничной клетке. — …Нет, я реально ненавижу эти бабские слёзы, — раздражённо заявил он перед тем, как хлопнуть дверью Мерседеса и развернуться к уже знакомой делегации с привычной дружелюбной улыбкой.

***

Казалось бы, день проходит, как всегда — в режиме ежесекундного вранья и циничной фальши в лицо японским выродкам, — но краткая выдержка из слов Несса оседает прочным известковым налётом где-то под кожей и не даёт Михаэлю спокойно работать. Кроны деревьев над его макушкой тревожно шелестят, редкие прохожие с подозрением смотрят на сухие ветки, падающие на тротуар перед их носами, очкастые клерки опасливо держат свои чемоданы под грудью, студенты и школьники — разумеется, прогуливающие — жмутся под козырьки и навесы беседок. Кайзер же во всей этой человеческой сумятице молча настраивает фокус фотоаппарата и думает. Не о Исаги с его компанией, а о Ноа. К слову, Исаги Йоичи с его глазами-незабудками почему-то не вызывает прежнего отклика в груди. Вообще. Ни дрожи, ни волнения, ни любопытства, ни стыда. Михаэль не акцентируется на нём так много, как вчера, не нарывается, не лезет с нравоучениями и подколами, словно любой контакт с японцами вдруг приравнялся к будничному чтению прессы. Прессы, да. Почему в ней никогда не рассказывают о бунтах в лагерях и больших потерях на фронте? Сплошные бравады, громкие лозунги и отписки. Устав слушать невнятные шутки Бачиры — немецкий точно не его стезя, — за которыми неотступно следуют дежурные смешки Несса, Кайзер выходит из кофейни на улицу в гордом одиночестве, оттаскивает себя от входа и крепко задумывается. Выходит, НСДАП и все подконтрольные ей ведомства нагло лгут доверившимся им избирателям, с завидной регулярностью навешивая каждому отборной лапши на уши. Что самое удивительное — эта схема не первый год работает без единой осечки. И никто из окружающих не видит. Нет, безусловно, сам Кайзер и раньше был в курсе того, что происходит за кулисами — поскольку сам является частью этого театра, одним из надёжных винтиков в его прочных сваях, — но великодушно закрывал глаза на происходящее, поскольку оно его никак не касалось. Пока Вермахт скользил сапогами по заледеневшей Ладоге, сжигал целые деревни с их обитателями в запертых снаружи избах, забивал оставленный без присмотра скот и фотографировался над расстрельными ямами — у Михаэля, кстати, тоже должна быть парочка таких памятных карточек после командировок под Брест, — он всячески восхвалял государственную идеологию, оправдывая тишину в эфире необходимостью успокоить гражданских. А сейчас… Сейчас он по прежнему презирает богомерзких жидов, грязных цыган и большевиков, насквозь прожжёных марксисткой пропагандой, но ненавидит Рейх за то, что тот допускает смерти своих людей. Щелкнув зажигалкой, Кайзер сминает губами фильтр и снова закуривает. Пачка испаряется буквально на глазах, флегматично глядящих сквозь проходящих мимо людей. Дым взвивается к светлым прядям, тонкая бровь задумчиво ползёт на лоб. И почему военная промышленность Рейха до сих пор не спроектировала что-нибудь весомее авиабомб и отравляющих газов?

***

Тяжёлые тучи окончательно набегают на Берлин ближе к четырём часам и выжидательно нависают над шпилями громоотводов комьями грязных тряпок. Ещё немного, и кто-нибудь возьмётся их выжимать прямо на арийские головы. В воздухе веет мокрым бетоном, прелой землёй и морем — сырой северный ветер заметно усиливается, и теперь не просто путает волосы, а враждебно бьёт в лицо, неиллюзорно намекая на грядущий ливень. Уворачивающийся от особенно резких порывов Кайзер снова думает. На этот раз о том, что непременно почесал бы свой оставшийся не у дел язык при помощи Алексиса, например. Поцелуи в сторону, он о беседах, ведь нехватка оных ощущается им всё острее. Накатывает, правда, с интервалами — с постоянно сокращающимися интервалами, — попеременно ковыряя свежую коросту, наслоившуюся на измученный рассудок. Нет-нет, а крысиного общества Несса всё-таки не хватает, поэтому Кайзер откладывает их разногласия в долгий ящик и более-менее трезво рассуждает о том, как расспросил бы его его насчёт этой чёртовой погоды. Или о чем-нибудь ещё, просто чтобы развеяться, в силу старых привычек, моральной выволочки, вызванной смертью Ноа, и вынужденной привязанности. И вроде бы никто не запрещает ему сделать это прямо сейчас, да и Михаэль сам по себе далёк от следования бестолковым запретам, но главным его препятствием становится одно каверзное «но». «Но» как всегда относится непосредственно к Нессу. Не, а к кому ещё? Не к Михаэлю же, так? В их паре — и что за слово такое педерастическое? — есть всего один говнюк. В совокупности со всеми иными факторами — ещё и истинный любитель вставлять палки в колёса всем, кто находится в зоне его видимости. И дело отнюдь не в гордости и чванливости, а в поганом стервозно-садистском характере. Нессу с таким только в жёны рейхсфюреру, поскольку это чёртово итальянское отродье — даром, что его папаша был немцем, в крови всё равно преобладает сапожковое приспособленчество вкупе с мразотным лизоблюдством — с момента встречи с японской делегацией сторонится любых вербальных контактов с Михаэлем. Можно сказать, он избегает своего… Партнёра? Дыхание спирает, и Кайзер дёргает губой на свой внутренний голос. Мерзость. Его чуйке на окружающих людей незачем углубляться в такие детали — Михаэля волнуют лишь глухие баррикады из сплошного игнорирования, оплетающие его тысячей и одной причиной броситься на Нессовскую проволоку. Причём не из-за неправильных взглядов и слов, а из-за их отсутствия. Нет, серьёзно, это жутко странное дело — Алексис с его природной юркостью шарахается от Михаэля, как от прокажённого, волей случая попавшего под пристальное наблюдение Гестапо, и замечать такое как минимум неприятно. Будучи уверенным, что доносы — не случай Несса, поскольку тот никогда не поставит под удар самого себя, Кайзер приходит к логичному выводу, что это несправедливое дистанцирование — прямое следствие обиды. Какой из — Кайзер не знал и знать не хочет, у него и без этих детских разборок предостаточно способов свести себя в могилу. С другой стороны, заторможенного Михаэля откровенно выбешивает то, как Алексис открыто точит на него зуб. Не смотрит в глаза. Не даёт своих непрошенных советов. Не спрашивает ни о чём. Не касается при любом удобном случае. Не щурит свои хитрые зенки и вообще вечно убегает вперёд, к сопровождающим их солдатам СС. А эти мудаки, в свою очередь, с искренней радостью принимают его торжественный лепет о бойне под Харьковом за главную тему для обсуждения. Дьявол, они и впрямь обсасывают не возможный дождь, не качество съеденного обеда, не прочтённую в поездке газету, не грядущую премьеру в кинотеатре — подобные бытовые вещи мусолилось Алексисом лишь наедине с Кайзером. В компании этих же уродов он обсасывает военные действия, о которых в присутствии Михаэля заикался разве что по рабочим вопросам. Последний бегло оглядывает жмущиеся друг к другу дома над их макушками. Серый бетон отбрасывает на тротуар рассеянные тени, в водосточных трубах одиноко подвывает ветер. Улица кажется пустынной и бесцветной. Один только Несс смеётся. Заливисто, громко, фальшиво. Михаэль чуть не сплёвывает ему под задники. Это что получается? Алексис считает его недостойным такого рода дискуссий? Далёким от возвышенного? От военного дела? От истинных арийских физиономий, не питающих слабости к мужчинам? А что же тогда он не причислял фотографии полей, пастбищ и цветов к категории дегенеративного искусства? Жалел? Поправив жмущий ему воротник — рубашка так не душила, — Кайзер напряжённо прислушивается к обрывкам слов, которые приносят с собой вихри воздуха. Он не ищейка, не садист — так, самолюбивый болван, — но всё же чувствует: даже у Алексиса должна быть брешь. Иначе этот уродец не стал бы тыкать в уязвимые места Михаэля, пичкая упрёками о пьянстве и смерти Ноа. — …зря надеются взять нас числом, каждый наш солдат стоит сотни их грязных дикарей, — на удивление смело декламирует Несс из своей головной методички, нисколько не касаясь иных щекотливых тем. — Слышал, у них почти во всех батальонах повальная эпидемия педикулёза, — улюлюкает один из солдат в ответ. Из-за его черепушки вылетает сизый дым — тоже курит, как Кайзер, но что-то полегче. — Неужели их командование не озаботилось гигиеной своих бойцов? — Уверен, Клейст устроит им добротную шведскую баньку, — бодро поддакивает ему второй. И, не дожидаясь ни новой затяжки, ни следующей реплики, склоняется к русой макушке Алексиса, мелькающей между их гордых фигур, марширующих по брусчатке: — Несс, а Несс, а вам с Кайзером ещё не давали направление в командировку? — О, да, хороший вопрос! — снова подключается первый, взмахивая сигаретой. — Я недавно просил откомандировать себя куда-нибудь под Киев, но в ответ — тишина. Досадно даже. Несс, слышно, неопределённо хмыкает и ведёт плечами, словно его изворотливой морде вдруг стало неуютно мимикрировать под агитатора в непривычной ему среде. Ещё бы было по-другому — даже хранящему молчание Кайзеру некомфортно разгуливать в настолько тесной овечьей шкуре в компании настоящих цепных псин. Упавший в рассуждения об отличиях в их внешнем виде, Кайзер не сразу замечает, что Алексис оборачивается к нему. Он глазеет куда-то сквозь, по прежнему не снимая с лица свою подхалимскую улыбку, адресованную чужим нарукавным повязкам. Осознание этого заставляет жилы Михаэля вскипеть забытым на плите чайником, и ему совершенно не ясно, почему. — Когда отправимся к линии фронта, Герр Зондерфюрер? — прикрывшись пушистой чёлкой, якобы непринужденно спрашивает Алексис, вновь окидывая его своим умиротворённым взглядом. Михаэля корёжит от этого слащавого тона, как ломает ржавый еловый наст под натиском танковых гусениц. Подобные перемены в настроении не остаются незамеченными — Алексис съёживает и без того узкие плечи, сбавляет шаг, равняясь с Кайзером, нервно поправляет волосы и заглядывает в глаза. — Герр Зондерфюрер? — зовёт. Кусает губу, шикает на себя, словно понимает, где именно напортачил, расплывается в дрожащей улыбке. Чем-то терзается. — Ваше слово — приказ. Вы же знаете? Теперь понятно, чем. — Нам бы такого помощника, — подхватывает один из СС-овцев, выглядывая на Кайзера и Несса из-за плеча. — Вы, парни, давно вместе работаете? Внимательные глаза медленно проскальзывают по лицу Кайзера, и сердце пропускает несколько ударов подряд. Вверх по горлу поднимается огромный колючий ком. Сглотнуть не получается. Сказать хоть слово — тоже. — Достаточно, чтобы удостовериться в прочности нашего союза, — миловидно открещивается Несс, хлопая в ладоши. — Я верен Герру Зондерфюреру всей душой, и ничего не скажу, пока он не прикажет. — Умение хранить тайны — отличное качество, — одобрительно влезает второй. Несс активно кивает и снова подлетает к разговорчивой компании, завлекая их разглагольствованиями о размерах сухих пайков в СС, а Кайзер остаётся наедине со своим фотоаппаратом — Практикфлекс никогда его не бросает. Потому что ног нет, наверное. Терзаться подобными мыслями не хочется — Михаэлю хватито того, что было с утра, но иного выбора у него нет. Глазам не за что зацепиться — случайных людей на тротуарах всё меньше; отвлечься на записи в блокноте не выйдет — до завершения очередных переговоров дай Бог — Кайзер не верит, но богохульство никто не отменял, — часа полтора, в течение которых их с Нессом будут выгуливать по бугристой брусчатке. Зачем? Чтобы не привлекать лишнего внимания к месту встречи — подполье, судя по сводке Гестапо, узнало о приезде гостей с Востока. Над чёрными униформами уберменшей из СС сверкает небо. Раскат грома оглушает. Прокатывается по узким улицам. Сдавливает горло повторным треском. — О, преркасный повод заскочить на кофе! — заявляет один из солдат. — За чаем, кофе уже надоел, — оспаривает второй. — Может, просто посидеть? Вдруг простынем, а нам работать надо, — Несс произносит это с таким просящим лицом, что все с ним соглашаются. Чем больше они общаются, тем заметнее в брюшине Кайзера свербит каким-то пугающим, склизским чувством, отдалённо похожим на нарастающую панику при свисте снаряда над крышей Блитца. Попадёт-пронесёт, убьёт-обойдётся. Что-то такое. Сравнивать свою рутину с прифронтовыми условиями уже как профессиональное заболевание, и выжить с такими установками в голове, не замечая похожего отклика в других — та ещё головоломка. Дегенеративное искусство, вернее — НСДАП как минимум дала бы Кайзеру подзатыльник за ассоциации, порочащие честь Рейха. — А ты разумный парень, попробуй к нам, мы поговорим с Обершарфюрером. Внутри что-то обрывается и рушится в самый низ живота с издевательским треском, ведь Несса треплют по волосам, как смышлёного соседского мальчишку, и он даже не говорит ничего против. — Да и звание у тебя несоответствующее, как минимум Штурмшарфюрера надо. Алексис улыбается, выдавливая дурацкое «ой, вы мне льстите», а Кайзер, сплошь погрязший в негативах, травмирующих потрясениях и вселенском унынии, внезапно чувствует себя третьим. Определённо лишним, в смысле.