Тонкая культура похищения искусства

Притворство утомляет. У Версаче весь концепт богоподобный, но из подлинного божества только Хван Хёнджин. Золото на фоне угольной массовки. Заправленный рубашкой, уложенный в график (в тихой своей молитве — в гроб), с перегородкой от мира — очков, неизменно по-пафосному чёрных. Хёнджин из глянцевой тёмной материи, ночи мегаполиса, неона, ублюдских ухмылок. Там много денег и нет места психическим руинам. Он добровольно глотает кислоту, дышит перцем, безупречно оставаясь в своём уме. Безумие — это и есть его рассудок. До пафосного и убийственного роскошен в своей сути, красив в природе своей высокой должности амбассадора. Хван Хёнджин не лишь — он в исчисляемой абсолютности всё. Его вид настолько безучастный, что если бы он вовсе не жил на этой планете, не находился здесь (и) сейчас. От этой индифферентности отрывало крышу. Даже не холод был в существе Хёнджина. Была своя сокровенная и тайная суть. Но в любом из видимого, эта суть была лишь равнодушием. При этом на месте лишь формальность и отрезвляющий холод. Всё, как и нужно, для носящего символ Медузы. — Сколько ещё ждать? — Хёнджин повернулся к менеджеру, принимая бокал. Принимая внутрь. — Ты знаешь правила. Для начала… — Я в курсе, — оглядывает зал Хёнджин. Золото на фаланге несколько психично постукивает по стеклу сосуда. — Я о… Впивается. Глаза как мускатный орех. До пряного коричневого, до галлюцинаций. Все от ореха. Феликс манерный, но ему не идёт официальность. Даже в коричном костюме он выглядел как имбирный пряник со струящейся глазурью цыплёночных волос. Он открыт, явно демонстративен и снова помешан на драме. Только стреляет и водит глазами так, словно пытается резать пространство взглядом. Или горло Хёнджина. У Феликса невыносимые глаза. Хёнджин улавливает этот засохший апельсиновый мороз и обжигающую глинтвейную кожу амбассадора Луи Виттон. Феликс не стыдится наступить на горло Хёнджина прямо под камерами и квантовыми вспышками, подходя ближе. — Феликс, — сдержанно. На грани моста в пропасть глаз. Он кивает. Только и всего, но как мало нужно Хёнджину, чтобы почувствовать. Феликс обдаёт шёлком волос близлежащий воздух около лица Хёнджина. — Не скрывай свои чувства и эмоции, Хёнджин. Другой жизни для них не будет. Но по истине говоря, сам Феликс будто задыхается, продаёт душу всякий раз за горсть воздуха рядом с Хёнджином. Вида не подаёт, но совершенно точно слова застревают в трахее, как толстая кость при акте каннибализма. Всё доселе нажитое имущество знаний в мозгу растворялось очень быстро, стоило им двоим появиться в близком пространстве друг друга. Коннект происходит самый метаморфозный. После Феликс в какой-то момент начал исчезать. Пропадать. В какой-то момент. Так, будто он просто рассеивающийся воздух. Он сжимался, как сверхновая, но это всегда ведёт к взрыву. Феликса в этот вечер становилось всё меньше. И это было иррационально. С его тягой к демонстрации своей манящей живо(тно)й натуры, с любовно-издевательским: «Хван Хёнджин, амбассадор Версаче? Ах, разумеется, я должен похвалить его за новые выходы в свет. Прекрасно рад, что он надел очки в моём присутствии, нельзя лишать такого человека зрения своим сиянием». Феликс Ли. В венах концентрированный спирт цвета марсала. В лёгких легко. Хёнджин даже несколько смутился, не встречая Феликса ещё хоть раз на вечере. Под конец почти меланхолично отчаялся, пока не заметил тиканье часов в его глазах. Пора украсть искусство. Номера Hôtel Grand Powers всё те же. Бордовые, алкогольные, пахнут запёкшейся кровью и тошнотворной ложью. От грандиозности того пространства было не ново задохнуться в сотый раз за месяц. Окна до жуткого панорамные, но в городе и смотреть не на что, если на кровати царит Ли Феликс. Разбросаны пуговицы и булавки траурных и винных цветов. Разбитые тени, осколок зеркала. Хёнджин, скрестивший руки, откидывается спиной к столу из красного дерева. — Я слишком долго ждал, — начинает он. — Неужели? — Феликс проливает волосы себе за спину. При наблюдении голого чистого горла у Хёнджина отрывает тормоза с внутренностями. Феликс искрится и смеётся. — А как же выпить? Хёнджин в тумане пошлого своего разума не различает и полон решимости заткнуть губы напротив. — Мы не будем целоваться, — останавливает Феликс. — Моя помада слишком дорогая. — Оставь её на мне. Улыбка Феликса отливает рассветным снегом. — Сначала мы всё же выпьем. Хёнджин не следил, потому что был абсолютно растерян ароматом молочного улуна от чужой шеи. Феликс влил в себя пряность прямо из бутылки и жестом в воздухе, не касаясь губ напротив, открыл рот Хёнджину. Растеклось. Текло по губам, горлу и запястьям. Между ними ни кванта пространства, лишь впитывающееся в кожу горячее Chateau Petrus. Течёт по губам и горлу. Превосходный градус, смешанный с чистокровностью. Хёнджин слизывает кровь с губ. Свою или чужую? Со своих или чужих? Он берёт Феликса за горло с самым дерзким давлением, через которое просачивается эфир 恋—愛｡ Плоть к плоти; мякоть к мякоти. — Так ты хочешь меня, Хёнджин? — Феликс. — Это не совсем уместная формулировка, но, в каком-то смысле, да. — Ты можешь перестать быть хоть сейчас формальным, Господи? — Хван Хёнджин, детка. Трещины на губах — последствие пожара. Губы сгорели, растопились. Они не оставляют живого места друг на друге. Уже не морально — физически. Феликс распаривается и берёт в зубы галстук Хёнджина. — Окей, это был запрещённый приём. — У нас больше нет вина, — указывает Феликс на смятую простыню, впитавшую. — Это всё твоя вина. На лице Хёнджина растеклось нечто более едкое, чем кислота. Из уст в уста парами выходит щёлочь. Как невыносимо притягательна их горечь винного сумбура! Хёнджин сжигает молочные реки волос Феликса нечеловеческими прикосновениями. Настолько гравитационно-влюблённо выжигает на прядях, сравнимых со злаками в грозу, своё. Имя, клеймо, 恋—愛｡ — Будь, — Хёнджин спотыкается горлом об воздух, он с твердейшим алмазным намерением хватается за флёрное желание заставить Феликса быть тише. Но никакого желания слышать сдавленность. — Самым громким. «Сломай голос в потоке стонов», «открой шею», «будь моим». — Сейчас я умру, если ты продолжишь меня вылизывать, — задыхается Феликс. Один шаг с балкона Hôtel Grand Powers — и сейчас Хёнджина закончится. Единственная застёжка на коричном пиджаке Феликса. А в этом что-то есть. В том самом, что под ней ничего из тканей нет. Только кожа и контакт. Феликс, ухватившись за плечи сверху, упускает из рук контроль. Не за то хватается. Хёнджин припал телом к хлопковой коже, смотря на изгибы шеи обожания. На коже под пиджаком выжженное поле. Скоро на этом месте построят каменный замок червонной королевы, и мрачные кусты роз будут плакать. От неистового, но абсолютного Эроса. У Хёнджина в голове абсурд смешивается с животно-греховным. Он приподнимается к лицу Феликса. — Мой рассудок затмевает твоя красота. Адреналин ударяет по венам, они ударяют по кровати. Феликс впивается зубами, руками, губами во всё, что смазано движется перед его расширенными глазами. Наконец, Хёнджин осматривает более трезвым взглядом: Феликс, запёкшийся, как яблоко с корицей в духовке, лежит на винной простыни. Липкий от вина, крови и слюны. Несколько растерзанный подготовкой к кульминации, но уже с расфокусированным взглядом. Если бы Хёнджин не был более поэтичен, то только трахать, трахать, трахать. Феликсу, однако, наскучило лежать красным деревом под божеством Версаче, и он радикальным жестом заставляет подчиниться. Хёнджин не смотрит на самое важное, на сам процесс. Нет детского стыда, только осознание, что если увидит Феликса Ли верхом на себе, при тусклом свете центра ночного Парижа, с растрепанными и распущенными волосами мягкого огня, то непременно нечто безвозвратное с ним случится. — Трахается Хван Хёнджин ещё хуже, чем, — Феликс закусывает губу, не выпуская тихое беспорядочное смешение стонов. — Чем…м, ходит в Версаче. При таком потрясении происходит сотрясение. Хёнджин, будто управляющий тяжёлой гравитацией, уламывает кости Феликса. Ведётся на очевидную манипуляцию, но разве он не хотел того же. Феликс подогревал интерес, Хёнджин воспламенил. — Так и скажешь прессе? Феликс горячо выдохнул куда-то в губы напротив. Тесно. Как нити в одежде под микроскопом. — Так и скажу. — В таком случае я буду говорить, что Ли Феликс кончает от пяти моих толчков. Феликс хмурится, зажмуривает глаза с желанием, чтобы они выдавились внутрь черепа. Молится неизвестными словами, чтобы не разорвать себе горло децибелами оргазма. Всё, что угодно, лишь бы не быть в правде, которую говорит Хёнджин. — Невыносимый! — капризничает Феликс. — Но тебе нравится. Феликс бьётся за право авторитарного поведения в кровавой лихорадке. Торопливо развязывает свои руки с шеи Хёнджина. И ведёт, ведёт, ведёт. Постепенно кровь высыхает. Уже нет нездорового желания проявить свою жестокость путём омерзительного унижения партнёра. Вдруг становится хорошо. Величественно не кроваво, а спокойно. Настолько велико, что они ведут губами уже не в попытке навредить и истязать, а что-то сказать. Всепоглощающий эфир 恋—愛｡ Никаких действий насильственного и надругательного характера. Темп больше не животный, а чувствующий. Звуки более интимные, а не пошлые. Всё, как обычный секс, если оставаться на поверхности. Если смотреть, нет — видеть — глубже, больше. Тогда то самое оно. Они в каждом новом звуке и движении будто рождают что-то. По-божественному. То не грязно, открыто и вульгарно. Оно как суть. Истина. Феликс растекается после второго экстаза. Хёнджин тяжело дышит, будто в горле кора дерева и металлический парфюм. Падает рядом, как разрушенная башня. Оказывается, он так ничтожно слаб перед Феликсом. Хёнджин прижимается к любимому горлу. Лебединая шея, вся в его распоряжении. Хоть вспороть, хоть поцеловать и ласкать нежностью, сочившейся эфиром сквозь весь спёртый поток ночи марсала. Феликс зарывается рукой в поле волос Хёнджина. Смола, пахнущая тайником в дереве и самым сокровенным влюблённым секретом. — Что было не так с моей формулировкой? — Ты про «хочу тебя»? — Хёнджин горячо говорит прямо в кожу. Феликс кивает в подушку. — Это звучит эгоистично. Я скорее 死ぬほど愛してる｡ Да, в общем-то, всё.