Не заболей, пожалуйста

На родине слишком холодно. Но этот холод ощущается как-то по родному. Этот снег, этот лед и какая-то странная щемящая боль в груди чувствуются по родному. Чем-то, что присутствует в каждом, кто видит именно этот снег, кто хоть раз облизывал сосульку с крыши, падал на льду и катался на коньках. В России холод — описание зимы. И здесь не может быть какой-то новогодний шарм, гирлянда и сожранные мандарины за три дня до этого самого Нового года. Потому что в такой холод хочется только сидеть дома. Федор читает книгу, дома он ходит без шапки, что привело, к удивлению, не только Гоголя, но и других. Этот долбоеб с милыми ляжками и вправду считал, что Достоевский будет дома в шапке-ушанке ходить? Когда это началось? Они оба не знают, потому что весь конфетно-букетный период они даже не проходили. Этим двум хорошо вместе, а все остальное как-то и не особо важно. Вот так и приехали два русских дурачка на Родину праздновать Новый год. «- Федя! — орет Николай из кухни, а потом подбегает с радостью и щенячьими глазами. — Скоро будет конец декабря, — медленно начинает парень. Достоевский с недовольством открывает глаза. Да, он сейчас спал, но его парню на это всегда было похуй. Сколько бы Федор на него не кричал и не говорил, чтобы Коля его не будил, Коля его все равно будит. Но не всегда, потому что не хочется эту сонную стрекозень поднимать. — Что ты от меня хочешь, мешок с костями? — Фу, как грубо, — отмахивается от него Гоголь. — Поехали на Родину? — Да ты ебнулся, милый. Федя поднимается, опираясь спиной на стену и смотрит на своего мужика, как баран на новые ворота. Потому что Николай действительно ебанутый, это, к счастью, всем понятно. Он просто неубиваем и непотопляем, он как Титаник, но без айсберга. — А ты не знал? — улыбается Коля, смеется и закрывает рот рукой. — Это все знают. Но все равно поехали в Россию, домой? *** Да. Они уехали в Россию на неделю, чтобы по-русски отпраздновать Новый год. потому что Коле не понравилось праздновать Новый год с облезлой елочкой в Японии. На удивление они прилетели достаточно быстро. Много вещей с собой не брали специально, потому что смысла в них не видели. А когда самолет окончательно опустился Коля понял свою главную ошибку. И нет это не ебанутость, хотя она всегда мешает жить. У него нет теплой одежды, а Россия — приют ебейших морозов. Легкий плащик, жилетка, штанишки хер пойми из какой ткани, карточка на глаз, да шапочка как у Арлекина. Он придурок, но болеть не хочется. Николай правда не помнит, как они с Федором доехали до дома. Потому что как истинные русские они скупились на такси. «- Блять, приехали называется. Таксисты цены подняли до высоток. На электричку, дорогой.» На него косились, но это полбеды. Какая-то бабка ему по голове зонтом дала, при этом говоря, что он шизойд, сбежавший из психиатрической больницы. Нет, никто не говорит, что эти два точно здоровы, но как-то Коля не считал себя шизойдом. Федор ржал в сторонке с пакетиком из пятерочки и круассанчиком в руке, а Коля материл по-японски бабульку-хуюльку. Когда они наконец-то добрались до дома, Гоголя чуть не убила дверь. Хотя, тут должно быть наоборот, но да, Колю чуть не прибила дверь. А Федор вместо того, чтобы спасать своего мужика, начал ржать. Дома тепло, потому что работает батарея. Подключили отопление недавно, но это лучше, чем еще сильнее мерзнуть. Коля, не раздеваясь, нырнул под одеяло. Достоевский присоединился к нему минут через десять, предварительно попив кофейку и сожрав еще один круассанчик за тридцать рублей. Все-таки под одеялом с любимым теплее. Федор обнял Гоголя со спины, прижимая к груди. *** — Ебучий снег, какого хуя ты идешь? Перестань идти, кому я это приказал? Орет Николай с балкона, потому что в комнате снова холодно. А что ты ожидал, детка? Это Санкт-Петербург, здесь мало что меняется. Снег все падает и падает большими хлопьями, это прекрасно, но холодно. И стоя на балконе с босыми ногами, Гоголь начал быстро чихать. — Эта ебанутость еще и моя, — шепчет себе под нос Федор, снова откладывая Книгу на стол. Он идет на балкон, силой выпихивает оттуда сопротивляющегося Николая и кидает на кровать. Прямо как кота, обожравшегося красной рыбой. К сожалению, продолжения не будет, потому что Достоевский его накрыл одеялом и пошел на кухню. Федор молча принес горячий кофе и вручил несопротивляющемуся Николаю кружку. Сел рядом, взял книгу и открыл ту же страницу. Гоголь помешивает в кружке сахар, стуча ложкой по чашке. Этим выбешивая Федора. — Я, конечно, знаю, что природа тебя обделила остроумием и нормальной самооценкой. Но, блять, перестань греметь этой ложкой, я вообще-то на кухню могу уйти. Николай с показушностью отложил ложку на рядом стоящую тумбочку. Надувшись, он показал Феде язык, позабавив парня. — Ебись, ебись, не заебись, — шепчет мантру под нос Коля, выпивая свой кофе. — Ебись у жучки, ебись у внучки, у бабки не ебись. — Бедная бабка, — хохочет Достоевский, закрывая с концами книгу, а потом ложится на кровать. — Ты так сильно на нее обиделся? Коля допивает кофе, звонко хлюпая им. Выдувает воздух, получаются странные пузырьки. Но все-таки допивает несчастный кофе, приготовленный Федей, ставит специально на пол. Потому что так надо. — Меня шизойдом еще никто не называл, даже ты. — Правильно, — будто бы мурчит Дост. — Потому что ты просто ебанутый, ты не шизойд. Ебанутых у нас вся Россия, а шизойд это больше к некоторым из другой страны. — Завтра пойдем лепить снеговиков с дробовиками! *** Перчатки у Гоголя, конечно, есть, но они очень тонкие. Поэтому быстро промокли от снега. Федор стоял в сторонке на детской площадке со своим ребенком-переростком. Николай лепил снеговика. На третьем шаре его руки отказали в исполнении прямой обязанности. Достоевский наблюдает за этим извращением российских ценностей. — Эй, — хлопает Федор в ладони. — Подойди сюда. Гоголь подходит к своему парню, дрожа от холода. А все из-за его глупости. Ведь знал ж куда едет, но приперся на этот северный полюс в этих шмотках. Плечи немного трясутся, а руки он закутал в плащ. Дост снял с себя шапку, поправляя волосы, одел ее на Гоголя. Закутал это дите в свой плащ, а после с серьезным видом сказал: — Не заболей, пожалуйста.