Грех

Когда закат аккуратно касается Левкиных ребер своим мандариновым отблеском, Валера думает, что он наблюдает за еще одним потрясающим явлением природы. Нет ничего лучше предстоящей перед ним картины прямо сейчас: Хлопов, без единого намека на футболку, лежит с прикрытыми веками, его густые ресницы чуть подрагивают, а грудь вздымается от размеренного дыхания. Лагунову бы сейчас холст, краски и кисти, но рисовать он, конечно же, совсем-совсем не умеет, и это не может подростка не печалить. Впрочем, нет ничего лучше сотовых телефонов: один щелк — и столько воспоминаний! Да и Лева точно не будет против. Валера в галерее снимок помечает как «Избранное» и перемещает в альбом «Лева». Когда он откладывает мобильный и вновь очерчивает чужой силуэт с ног до головы, ему внезапно хочется целоваться. И он не видит ни единой причины отказать себе в этом. Лагунов перебирается на свою же кровать, перекидывает одну ногу через чужой пояс и присаживается прямо на бедра Левы. Неспешно начинает оставлять влажные поцелуи на полностью открытой шее (когда он такое еще попробует?), спускается к острым ключицам, а затем прерывается и касается одной из них подушечкой указательного пальца. Хлопову становится щекотно, поэтому он постепенно начинает просыпаться, даже не пытаясь досмотреть свой чудесный сон, — Валера, сидящий на его бедрах в лучах заходящего солнца, куда чудеснее. Его очки способствовали появлению солнечных зайчиков на стене напротив, но иногда они слепили Леве глаза, как и сейчас. А еще они пережимали Лагунову переносицу, и он в них практически перестал видеть. Хлопов очень длительный промежуток времени уговаривал его купить новую оправу и навестить окулиста, чтобы проверить зрение, но Валера отпирался тем, что эти очки были его главным воспоминанием обо всем, что было в Буревестнике. Лева настаивал на том, что главное его воспоминание о Буревестнике проводит с ним почти все свое время, но вскоре они договорились перестать поднимать этот вопрос. — Ты чего замер? Все хорошо? — Думаю о том, какие у тебя красивые глаза. Лева смущается от таких внезапных комплиментов, но при их произношении на лице Валеры обычно не дрогнет ни один мускул, поэтому это придает его словам серьезность и еще большую правдивость. Хлопову любить себя сложно, потому что по его мнению — совсем не за что, а вот Лагунов любит его от пят и до макушки, не забывая напоминать об этом из раза в раз такими методами. Прежде чем начать объяснять свои наблюдения, Валера кладет свои горячие ладони на Левкину грудь, опираясь и чуть придвигаясь лицом. — Они похожи на драгоценный камень. Светлый аквамарин, если быть точнее. Где-то читал, что он считается символом искренней любви и дружбы, чистоты и волшебства; дарит спокойствие, тихую и настоящую безмятежность. Это тоже все про тебя, — в этих самых глазах Хлопова прямо сейчас разразится самое настоящее цунами от услышанного, но Валера жмет на его грудь сильнее, дабы тот не перебивал. — Когда они попадают в участок, озаренный светом, то превращаются в две светло-серые жемчужины. Они очень редкие. Их добывают только в одном месте на планете — в тихоокеанских водах рядом с островом Таити, — Лагунов пытается сказать «Я люблю их», но язык не поддается, поэтому он очень расстраивается. Валера никогда не сомневался в своих чувствах к Леве. Ни на секунду. Но сказать ему три самых обычных слова, которые произносят, чтобы обозначить размер своих чувств к человеку, он просто не может. И даже пытался найти причину, но все тщетно. А Лева все-все прекрасно понимал, обмывал все свои догадки и озвучивал их, на что Лагунов кивал, потому что это было очень логичным. У Хлопова с причино-следственными связями и их построением проблем вообще никогда не было, если быть честным. Валера ему даже завидует немного. Но больше всего завидует себе, конечно, потому что отхватить такого парня — шанс на миллион. Он буквально выиграл в жизненную лотерею. И — если уж откровенничать, то до конца — он соврет, если скажет, что каждый день не думает о том, как боится этого золотого парня потерять из-за своей нелепости, из-за своего скверного характера (что Лева всячески опровергал). — Я люблю тебя. И знаю, что ты меня тоже. А если нет, то заведу тебя в лес и привяжу к дереву, — Лева склабится, придавая шутке совсем не шуточный окрас, но Валеру, конечно, таким не напугаешь. Он и сам не прочь, чтобы Хлопов его связал. И не обязательно в лесу. Но об этом позже. — Мы должны поцеловаться, — говорит вслух, пока Лева стягивает с него очки и кладет на прикроватную тумбочку. — У этого предложения есть продолжение? — Лагунов неоднозначно молчит, а Хлопов без утруждений ловит его мысль. — Понял. Он принимает сидячее положение, придерживая Валеру за бока, и целует так, что тому хочется льнуть к нему ближе и ближе, безустанно касаться разгоряченной кожи кончиками каждого пальца на своих руках, чтобы пустить мелкие электрические разряды по всему телу. Он дышит тяжело, делает глубокие вдохи, чтобы хватило на подольше, и прячет свои ладони в чужих волосах, желая их оттуда вообще никогда-никогда больше не высовывать. Лева спускается к бедрам и сжимает их до белеющих костяшек через тонкую ткань, чувствуя, что на сегодняшний день ему обычных поцелуев просто не хватит (поэтому было бы хорошо прекратить это сейчас. И у них почти получается, потому что неожиданно Валера отрывается от теплых зацелованных губ, но что-то явно идет не так). Хлопов понимает, что уже слишком поздно, когда Лагунов перед ним с голым торсом, без серой домашней футболки, в которой он был десятью секундами ранее. Лева смотрит немигающим взглядом, а Валера замечает пульсацию его артерии в шее (он предполагает, что это от волнения) и целует прямо туда. Хлопов лишается возможности мыслить здраво. Еще одно касание, и он потерпит извержение вулкана в своих (теперь уже) крайне тесных шортах. — Лагунов, черт тебя дери.. — Лева откровенно стонет, запрокидывает голову и жмурится, потому что волна возбуждения топит его по самое горло и он просто не может выкарабкаться, а идти на поводу своих похотливых желаний он не решается, потому что это будет означать полное неуважение к партнеру. — Станешь моим чертиком, м-м? — Валера кусает мочку его уха в целях подразнить, а Хлопов — честное пионерское! — и без того еле держался, чтобы Лагунова за волосы насильно к члену не притянуть. — Слушай, я ценю все твои желания и личное пространство.. — Лева рычит, как недовольный тигренок, и почти задыхается, не замечая, как тот, с кем он разговаривает, покушается на его же шорты, — но еще одно прикосновение, и.. Твою мать! — Хлопов дергается непроизвольно всем телом, дрожит, будто ему невыносимо холодно, но прикосновение чужого горячего языка к собственному члену просто не может вызвать какую-то другую реакцию. Он ошалевшим взглядом в Валерке ищет хотя бы каплю невинности или неприязни, которые напомнят, что пора тормозить, но там только расширенные зрачки размером с две черные дыры и неприличное желание. Леве плохо-хорошо прямо сейчас, и он обессиленно плюхается на кровать, ожидая продолжения. А продолжение, вообще-то, очень интригующее. Лагунов своим языком вылизывает свою личную стоячую эйфелеву башню со всех имеющихся ее сторон, мыча от наслаждения, чтобы Лева вспыхнул и сидел с краснющими, как два яблока, щеками. Он наращивает темп и увеличивает длину, которую может взять в рот, а Хлопов не решается и глазком подглядеть, потому что знает, что от такой картины его грешная душа покинет тело в ту же секунду. Как они до этого дошли вообще? Разговаривали же о глазах, о чувствах. Проклятье. Разве таким занимаются добропорядочные мальчики? Еще и в шестнадцать лет! Для Валеры это, может, и не проблема, потому что он на год ближе к совершеннолетию, но для Левы это — самая настоящая трагедия. Уже поздно об этом думать, да? Ну и плевать он хотел тогда. Если что, отмолит в церкви. Когда Лагунов резко берет во всю длину, а затем аккуратным движением касается плоти своим клыком в верхнем ряду зубов, Хлопов выкрикивает его фамилию (она на выдохе звучит короче, чем само имя, хотя букв больше) и хмурится, потому что понимает, что не успевает ни предупредить, ни оттащить Валеру за волосы, поскольку все это время комкал простынь, дабы не сделать Лагунову больно (но потом он узнает, что это было зря, потому что Валеру, оказывается, такое очень заводит). А тому все нипочем: он глотает сперму с таким же упоением, как кофе с молоком по утрам, вытирает уголок губ подушечкой большого пальца и нагло ухмыляется, будто пытался своими действиями Леву унизить. — Что после такого говорят? — Хлопов подает голос уже обессилевший и обмякший, словно его побили и хорошенько прополоскали в грязевой луже. — Спасибо, — Валера смеется, сидя на чужих ногах, и оставляет на Левкиных губах теплое невесомое касание.