Пустынная роза

      Спокойный и зеленистый Киото даже душным летом нравился Утахиме гораздо сильнее шумного и торопливого Токио. В Киото было тихо даже тогда, когда туристы со всех стран заполняли его, погружая в чрезмерно быстрый ритм.       И всё равно Утахиме любила Киото больше всего на свете — за его прохладные и свежие зимы, за прекрасную весну, распускающуюся душистыми бутонами цветов, за солнечное лето, когда на озёрах расцветают ароматные лотосы. Каждое лето было жарким и засушливым, но не это.       Не это лето, в которое она вступила в самые будоражащие отношения, перевернувшие её жизнь с ног на голову. Нет, она не была чьей-то возлюбленной. Она была любовницей — и это в некотором роде пугало её. Природа словно чувствовала её настрой и плакала проливными дождями, билась в истерике страшными ураганами, гремела зловещим громом в небе и исполосовала его ветвями ярких молний.       Природа вела себя так, словно тоже чувствовала чужое присутствие человека, вызывающего у Утахиме фейерверк самых ярких эмоций. Она ощущала себя, как на американских горках, бешено несущих её на повторах — и было в этом что-то до одури манящее, неправильное, порочное. Что-то, что она никогда не испытывала, поэтому опасалась, но в то же время иронично тянулась к этому, как тянулись мотыльки к свету, обжигающему крылья.       Так она себя чувствовала. С Годжо Сатору — с сильнейшим во всём мире Годжо Сатору, с благословлённым на Небесах и на Земле Годжо Сатору — любой бы чувствовал себя либо насекомым, либо ничтожным человеком. Его сила поражала и пугала; она чувствовалась в воздухе даже тогда, когда он просто дышал, а в постели ощущалась, словно лава, накрывающая Утахиме с головой. В ней плавишься, в ней сгораешь, в ней умираешь и воскресаешь в то же мгновение.       Ей-богу, как же Утахиме была жадна до этих чувств. Если бы её ощущения были водой, она давно бы вскипела в венах крутым кипятком, обжигая кожу и оставляя ещё одни несводимые следы. Впрочем, несводимых следов на ней было достаточно. Шрамы от боев, синяки от тренировок. Бордовые отметины длинных пальцев на ягодицах. Последние, к плохо скрываемому сожалению Утахиме, всё же, спустя недели, исчезали.       И всё, что она тогда могла — это надеяться, что Годжо ещё раз оставит следы на её теле, когда они вновь встретятся.       Он приезжал в Киото несколько раз в месяц — и все эти разы природа бушевала, пугая жителей своим редким настроением. Утахиме тоже поражалась. Стоя у запотевшего окна в непримечательной комнате гостиницы, снятой на окраине Киото, она смотрела на ливень, упорно барабанящий в окно, и старалась совсем не думать о Годжо Сатору. Утахиме услышала щелчок двери, звон ключей, скрежетание замков и кое-как уняла предательскую дрожь в плечах. Несмотря на все свои опасения, все свои сложные чувства и эмоции, в которых она тонула, Утахиме была не против того, что происходило между ними из раза в раз каждый месяц.       Утахиме не сдвинулась с места, когда большие ладони убрали её непослушные волосы, открывая обзор на красивую, изящную шею. Она не дёрнулась, когда горячие губы коснулись её кожи, пуская табун мурашек по всему телу. Даже не пискнула. Лишь прикрыла глаза и тяжело сглотнула.       — Нравится вид? — шепнул Годжо, обвивая руками её талию и притягивая к себе. Утахиме не раз чувствовала лопатками его широкую грудь, но каждый раз был для неё, как первый, сокровенный.       Утахиме опустила голову и посмотрела на чужие ладони, осторожно развязывающие узел на её хакама.       — Да, — тихо, на выдохе; она словно опасалась прозвучать чересчур громко, отталкивающе. — Приятно…       — Я про вид из окна, — тихо посмеялся Годжо.       Утахиме вспыхнула, захлебнувшись судорожным вздохом. Годжо выдохнул в её затылок, и та сквозь шумный набат в ушах всё же услышала его широкую улыбку.       — Вид хороший, — протараторила она и впервые вздрогнула, когда хакама плавно спали вниз, к её ступням. — Такие дожди у нас редкость, в последний раз они так лили три года назад. Это ты виноват, — фыркнула Утахиме. — Ты привёз с собой эту погоду.       — Я полон раскаяния, — жарко прошептал Годжо убаюкивающим тоном.       Утахиме, несмотря на свою уже изрядно пошатнувшуюся неприязнь, всё же млела от каждого касания, от каждого поцелуя; тянулась, откликалась тихими выдохами на каждое действие, податливо открывала шею, а сама думала, что впору ударить Годжо локтем под рёбра — просто чтобы тот не расслаблялся. Но она этого не делала. Не дралась и не убегала, а лишь растворялась в его крепких объятиях, таяла, терпела жаркую истому, зудящую под кожей, покалывающую в теле.       — Ты мне веришь? — Годжо обдал жарким дыханием её острые плечи, потянув ткань косодэ вниз.       — Ты уже спрашивал.       — И все те разы ты огрызалась, — хохотнул он, оставляя россыпь рваных поцелуев. — И как после такого тебя любить?       Утахиме всё же не сдержала предательскую дрожь, обдавшую липким жаром её взмокшую кожу. Она началась от затылка, понеслась вдоль позвоночника, ударила в колени и защипала в кончиках пальцев.       Утахиме знала: Годжо говорил не о той нежной любви, о которой она порой мечтала. Не о той, которую крутили по телевизору в каком-нибудь сопливом сериале. Не о той, которую называли возвышенной и прекрасной. Конечно, он говорил не о ней. Годжо говорил о сексе — о той жадной, распутной любви, которую он вкладывал в каждое касание, в каждый поцелуй, в каждый выдох, что обжигал нежную кожу Утахиме. Она знала, что любил он её физически, но судя по ритму секса, он всё же больше трахал её, чем любил.       Утахиме не позволяла себе таких непростительных вольных мыслей. Для неё это была всего лишь физическая любовь, которая, конечно же, полнилась всем плохим и ничем хорошим.       Правда выворачивающий наизнанку оргазм она не считала плохим, как и не считала плохими те позы, которые Годжо выбирал; не считала плохим, когда он сгибал её пополам, заставляя бедную кровать громко и жалобно скрипеть. Утахиме не считала плохим то, как ловко он сейчас сбросил с её плеч косодэ, осторожно разворачивая к себе. Она не считала плохим то, как медленно и демонстративно он снял с себя рубашку, как показал ей своё подтянутое, выточенное в тренировках и боях тело. Утахиме не считала плохим то, как он наклонился к ней, оставляя поцелуй сначала на щеках, а потом на губах, искусанных в томлении.       Мокро, жарко, невыносимо хорошо — так целовался Годжо, и у Утахиме каждый раз подкашивались колени, стоило тому медленно скользнуть языком в её рот, стоило провести им по нёбу, по кромке зубов, смешать слюни и сглотнуть их. Все эти ощущения яркими вспышками пылали в её голове, отражая на изнанке века пестрящий фейерверк.       Утахиме штормило, как при беснующемся тайфуне. Всегда штормило рядом с Годжо. С ним она чувствовала себя такой податливой, такой… желанной. Годжо воспевал её тело, выжимая досуха — до громких криков, до мольбы, до мокрых и порванных простыней, до глубоких царапин на его лопатках, потому что Годжо никогда не использовал барьер в сексе с Утахиме.       Путаясь в собственных мыслях, Иори потакала собственным демонам, не виданным ею ранее. Они вопили и ликовали каждый раз, когда Годжо медленно входил в неё, натягивая её волосы на кулак. Они извергались слюной, когда Утахиме хрипела от крепкой хватки на своём горле. Они сжигали всё в её голове, превращая мысли в чёрный пепел, когда Годжо, задыхаясь, шептал ей на ухо жаркое «кончай».       Водоворот чувств подталкивал Утахиме к нему, пробуждая сильнейшую зависимость. Ей нравился этот запретный плод, нравилась мысль, что сильнейший из сильнейших боготворил её тело, хотел её до трепета, до трясучки, до зуда под кожей. Шептал ей на ухо непристойности, от которых Утахиме то и делала, что густо краснела, покрываясь пятнами по всему телу.       Годжо целовал каждый шрам, каждую отметину, каждую ссадину и приговаривал, какая она умница, как старается, какой она хороший пример для своих учеников. А Утахиме млела и не могла перестать наслаждаться этими словами, нашёптанными с придыханием ей на ухо. Ничто так не брало её, как слова Годжо. Никто так не брал её, как Годжо.       Он подсаживал её на себя во всех смыслах слова, точно на иглу — и Утахиме не могла ничего поделать, кроме как не сопротивляться. Даже если она и хотела это делать, ничего не получалось. Она лишь обмякала в его руках, впитывая каждый поцелуй, вслушиваясь в каждое слово.       Утахиме хотела сказать, чтобы он любил её, как умеет только он, но вовремя прикусила язык. Вот ещё она будет открывать ему свою душу. Хотя, признаться, открыть душу она хотела не меньше секса. Оттого и билась порой в сомнениях, оттого и пугалась Годжо, оттого и не говорила ничего, запихивая все эти колючие чувства глубоко в потёмки души — туда, куда не досягал даже жар её сердца.       — Я верю тебе, — проговорила она сквозь мокрый поцелуй. Утахиме верила. Вопреки всему верила, терпя в глубине души колючую боль от того, как сильно её штормило. — Верю.       Годжо оглядел её осоловелым взором и провёл большим пальцем по мокрым губам. Утахиме поймала чужой взгляд, полный вожделения, и отзеркалила его, несмотря на то, что смотреть в глаза Годжо было для неё сладкой пыткой. Она тонула в них каждый раз, захлёбываясь в небесной голубизне. Наверняка многие тонули, думала она, но всё же в глубине души она хотела… Хотела, чтобы Годжо выделил её среди всех.       — Идём, — прошептал он, беря Утахиме за руку и утаскивая к кровати. — Я хочу кое-что попробовать.       «Кое-что попробовать» всегда кончалось чем-то выворачивающем все чувства наизнанку. Секс с Годжо в душной кабинке уборной. Связанные руки в его тайной комнате. Разные номера гостиниц в Киото, которые он снимал, приезжая к Утахиме под предлогом очередной командировки. Годжо всегда брал её по-разному, поражая собственной изобретательностью — и каждый раз Утахиме, вопреки всему, ужасно это нравилось. Ощущать себя до ужаса желанной. Она не знала, со сколькими девушками Годжо ещё спал, но отчаянно хотела верить, что была его единственной любовницей.       — Что ты хочешь попробовать? — Утахиме послушно подняла руки, когда Годжо потянул её спортивный бюстгальтер вверх, скидывая ткань на пол. Округлая грудь идеально легла в его ладонь, оттого Иори немного поёжилась и тихо замычала, стоило Годжо провести шершавой подушечкой пальца по твердеющему соску, стоило ему осторожно мазнуть языком по разгоряченной коже, а затем так же осторожно подуть, стоило ему накрыть жарким ртом сосок, втянуть его и заласкать языком под сбивчивые стоны.       Он терзал её грудь в губительной ласке, то осторожно сжимая, то надавливая, то всасывая кожу. Утахиме плавилась и сдавленно мычала, тщетно пытаясь скрыть острое возбуждение. Лишь тело выдавало её с головой: подрагивающие плечи, едва слышные стоны, затвердевшие соски и взмокшая кожа. Годжо в последний раз широко мазнул языком по груди и, отпуская сосок с характерным причмоком, прошептал:       — Посмотри на меня, — он ловко подцепил длинными пальцами бельё, растянув губы в довольной ухмылке.       Он словно выжидал её одобряющую реакцию и, получив слабый кивок, стянул тонкую ткань трусиков вниз, оставляя Утахиме абсолютно нагой, беззащитной, взволнованной.       — Я… — начала она, не в силах унять крупную дрожь.       — Послушай меня, — Годжо резко поднялся и навис над ней. Он был выше неё и больше неё, — и оттого Утахиме особенно сильно ощущала напряжение, раскалённое между ними. Рядом с ним она была такой беззащитной. Подобное обычно вызывало в ней презрение, но сейчас иронично сильно возбуждало.       Она взглянула на Годжо и тяжело сглотнула, когда он осторожно сел на кровать и, скинув обувь, лёг на перину, прогибая её под своим весом.       — Иди ко мне.       — Ты хочешь…       — Да, — отрезал он, в томлении облизнув губы и указав на них пальцем. — Сядь сюда.       Огромная волна мурашек вперемешку с крупной дрожью ударила по её телу, заставляя ноги предательски подкоситься. Утахиме осторожно присела на край кровати, оглядывая разгорячённого Годжо, ища в его словах подвох или неуместную шутку, но всё было тщетным. Годжо не шутил и не игрался с ней. По его тяжёлому взору, по быстро вздымающейся груди, по обтянувшим пах штанам Утахиме понимала, что он ни черта он не шутил.       — Ты хочешь, чтобы я… — она замялась, подбирая слова. Предложение жгло ей язык, вязкой слюной собираясь во рту. Она не могла её проглотить, точно острую кость, застрявшую в глотке.       — Да, — Годжо облегчил ей задачу, а затем широко улыбнулся. Его ухмылка не успокаивала, а лишь распаляла и в какой-то степени пугала. Он слишком довольно улыбался. — Я хочу, чтобы ты всем своим весом опустилась мне на…       — Я поняла, — резко перебила Утахиме, зардевшись.       Ей стыдно было признаться, но она до ужаса боялась и стеснялась. У неё это было впервые — впервые кто-то желал испробовать её языком, да ещё в такой жутко неприличной позе. Утахиме попыталась сглотнуть и крупно вздрогнула, когда Годжо положил свою ладонь на её, осторожно поглаживая пальцами кожу.       — Я не укушу… Ну, может быть, только чуть-чуть, — хохотнул он, дёрнув уголком губ. — Не бойся.       — Я не боюсь.       — Конечно, — почти что пропел Годжо, ласково оглаживая предплечье, затем плечо; смял меж пальцев мягкие волосы. — Ты очень смелая, Иори, — он положил ладонь ей на щеку и осторожно провёл пальцем по грубому рубцу.       — Ты считаешь меня слабой, — тихо проговорила она, сглотнув вязкую слюну. — Придурок.       — Мне так жаль, — Годжо довольно растянул губы в улыбке. — Дай мне загладить вину.       Сквозь гулкое сердцебиение, вибрирующее в горле, Утахиме едва могла расслышать сиплое и тяжёлое дыхание Годжо. Сквозь тонкую пелену в глазах она едва видела его широкую грудь, так лихорадочно вздымающуюся, будто он пробежал целый марафон. Она едва видела сильно натянутую в паху ткань его брюк. Возбуждение будоражило, заставляло тело трепетать. Несмотря на необъятную силу и волевой контроль, он был всё же человеком, возбуждённым и раздраконенным собственной идеей испробовать Утахиме так, как никто никогда её не пробовал.       Утахиме не нужно было говорить о том, что у неё это впервые — Годжо без труда это понимал, поэтому он снисходительно улыбнулся, вновь погладил ладонью руки Утахиме, затем плечи, лицо, вновь осторожно провёл пальцами по шраму, а после прошептал:       — Ты очень красивая.       — Правда? — в любой другой день Утахиме фыркнула бы и процедила сквозь зубы ядовитое «лжец», но не сегодня. Сегодня ей отчаянно хотелось верить в каждое слово, хотелось верить ему и отдаваться в умелые руки, зная, что он не причинит ей боли.       — Мне нравится твой шрам на лице, — жарко прошептал Годжо. — У меня встаёт каждый раз, когда я смотрю на него.       Утахиме никогда не говорила ему, как сильно стеснялась своего глубокого рубца, как ненавидела себя за допущенную оплошность, последствие от которой осталось на её некогда чистом лице; как внутренне съёживалась, когда кто-то слишком пристально рассматривал её, а затем выражал душащее сожаление. Она ненавидела эту жалость к себе.       Годжо её не жалел. Его ласки не выражали жалости; он смотрел на неё таким горящим взором, раздевал её глазами в общей комнате токийского колледжа. Несмотря на тёмные очки, скрывающие его глаза, Утахиме чувствовала его взгляд на себе и каждый раз трепетала. Его взор всегда был жадным, прямым, полным неумолимого вожделения. Рядом с Годжо Утахиме чувствовала себя невообразимо желанной. Она чувствовала и ощущала обожание её тела. Иори пропадала в губительной ласке Годжо, растворялась в ней и не могла ничего с собой поделать.       Подталкиваемая собственным возбуждением, она приблизилась к Годжо и осторожно расположилась на его бёдрах. Годжо огладил её колени, провёл выше по разгорячённой коже, коснулся округлых бёдер и, крепко обхватив их большими ладонями, потянул Утахиме к себе.       Сердце бешено застучало в груди, в ушах зазвенел набат, глаза застелило пеленой, а во рту пересохло до рези в горле. Весь организм напрягся и вытянулся, как оголённый, закрученный нерв. Так она себя почувствовала. С взмокшего лба покатилась капля пота. Утахиме поджала губы и крупно задрожала, когда она буквально нависла над Годжо, упираясь руками в изголовье просторной кровати.       — Умница, — довольно прошептал тот, продолжая оглаживать её бёдра. — Умница.       Утахиме тихо застонала и прикрыла глаза от жгущего её щёки стыда. Она вся покрылась пятнами; лицо ужасно горело, а ноги сводило судорогой. Она чувствовала, как её эссенция накапливалась меж ног, начиная понемногу стекать по коже. Избыток чувств колотил её тело в лихорадочной дрожи. Утахиме хотела было сказать Годжо быть осторожным, но всё, что она смогла — это захлебнуться громким стоном и запрокинуть голову к потолку, когда Годжо, ещё крепче сжав бёдра, притянул её к себе и широко провёл языком по мокрой промежности.       — Сладкая, — прошептал он, причмокнув. — Даже слишком.       — Это плохо? — с придыханием спросила Утахиме, облизывая собственные губы.       — Это хорошо, — в голосе Годжо слышалась тяжёлая хрипотца, заставляющая ту ещё больше намокнуть. — Очень хорошо, — повторил он, вновь припадая губами к её лону.       Утахиме задыхалась, покрываясь мурашками, так резко бегущими по её телу, что она чувствовала, как кололи пальцы на руках и ногах, как болела голова от острого импульса, ударившего прямо в мозг. Через её тело будто пустили мощный разряд тока — и теперь она не могла пошевелиться. Тело точно задеревенело, когда Годжо ещё раз провёл языком, а затем скользнул им к пульсирующему клитору.       Утахиме резко дёрнулась, но крепкие руки удержали её на месте. Годжо остервенело ласкал её клитор, втягивал щёки, грубо водил языком, заставляя Утахиме захлёбываться в стонах, царапать ногтями изголовье кровати. Годжо вылизывал её, точно путник, иссушенный безжалостной пустыней, которому наконец дали испить воды из фляги.       Иори терялась в ощущениях, крепче сжимала изголовье и стонала, стонала, стонала. Она стонала так сильно, что была уверена: соседи наверняка сидели в немом шоке, то и дело выходя покурить каждую минуту. Но сейчас ей было так плевать на соседей, так плевать на работников гостиницы, которые могли постучать к ним в номер. Хотя на задворках сознания Утахиме хотела, чтобы все знали. Чтобы знали, с кем Годжо спит, как он спит, почему спит. Чтобы каждый видел на нём отметины, оставленные Утахиме, и понимал, чей он.       Она хотела, чтобы он был её, но понимала невозможность подобного. Годжо был отличным любовником — неповторимым, пылким, жарким, но он никогда не был чьим-то благоверным. Никогда не вписывался в эти критерии.       Впрочем, эти мысли стремительно покинули грузную голову Утахиме, стоило Годжо скользнуть языком прямо внутрь неё и сорвать ещё один громкий стон.       — О, боже! — всхлипнула она, пряча взмокшее и покрасневшее лицо в локтевом сгибе.       Её бёдра крупно подрагивали и болели от крепкого нажима. Годжо заставил её опуститься на лицо, и она чувствовала, как порой его нос задевал её клитор. Понимание, что она вся, раскрытая, мокрая, возбуждённая была у Годжо как на ладони, заставили её трепетать и насаживаться на его язык ещё больше.       — Годжо… — пролепетала она, задыхаясь. — Ах, Годжо!       Она окончательно потерялась в ощущениях, растворившись в них с головой. Утахиме едва помнила себя, слыша собственные стоны как сквозь толщу воды. Ей казалось, что это не она… Это не она стонала во весь голос, не зная, куда деться от нарастающего острого удовольствия. Это не она резво насаживалась на его язык, покачиваясь, пока крепкие руки держали её покрасневшие бёдра.       Голова сильно кружилась; комната плыла в её размазанном взгляде, потерявшем всякое фокусирование. Она раскрыла рот, жарко выдыхая. Её бёдра болели, а клитор так яро пульсировал, что ещё чуть-чуть… Ещё чуть-чуть, совсем немного, совсем…       Утахиме вытянулась, почувствовав приближающийся оргазм, а затем ужасно разочарованно выдохнула, когда Годжо с характерным причмокиванием отстранил её от себя и заставил вновь опуститься на пах.       — Ещё рано, — сквозь зубы проговорил он, пока та елозила на нём, побуждая к действиям.       — Ты оставишь меня в таком состоянии? — наиграно обижено спросила Утахиме, прикусывая губы и закатывая глаза, когда Годжо вскинул бёдра, проезжаясь грубым швом брюк по её промежности.       — Не в моих правилах оставлять девушку неудовлетворённой, — хмыкнул он, а затем зашуршал в карманах брюк, доставая презерватив и протягивая его Утахиме. — Поэтому сегодня я весь — твой.       — Что?       — Делай со мной всё, что пожелаешь, — жарко проговорил он и, отдав презерватив, сжал в руках края подушки.       Утахиме на секунду застопорилась, а затем, облизнув губы, не менее жарко проговорила:       — Всё, что захочу?       — Абсолютно.       — А если захочу укусить?       — Кусай.       — А если захочу придушить?       — Души, — Годжо тяжело сглотнул и почти простонал: — Покажи мне свой характер, химе.       Утахиме вспыхнула, вновь покрылась жаром, сморгнула пелену с глаз и дрожащими руками потянулась к ширинке на чужих штанах. Годжо был настолько горяч, что крепкий член почти что обжигал ладонь Утахиме, когда она раскатывала по нему презерватив. Она на мгновение бросила взгляд на Годжо и задрожала от того, как внимательно он разглядывал каждое её действие. Они поменялись местами, — и теперь была очередь Иори брать контроль и подчинять.       Поймав возбуждённый настрой, она потёрлась мокрой промежностью о член, демонстративно раздвигая ноги. Утахиме едва узнавала себя — она никогда не была такой откровенной, такой порочной, такой возмутительной. Былая дисциплина и строгость улетучивались рядом с Годжо, открывая дорогу собственным порокам.       — Ну же, Утахиме, — загнанно прошептал он, наверняка придавленный ощущениями. — Ну же.       Утахиме сама едва держалась, едва терпела сильное головокружение, едва сдерживалась от того, чтобы кончить от простых трений. И, найдя в себе остаток сил, она медленно опустилась на член, застонав с ним в унисон. Эссенции было так много, что она стекала по ногам, помогая безболезненно опуститься. Только лёгкая пульсация заставила Утахиме неприятно зашипеть, но и она вскоре утихла, позволяя неистовому наслаждению пробежать по телу табуном мурашек.       Желание заставить Годжо умолять было таким сильным, что Иори не дала ему даже перевести дыхание и, уперевшись руками в его грудь, начала двигаться. Волнообразные движения сводили и её, и его с ума. Они оба стонали в голос, не в силах справиться с нахлынувшими ощущениями. Годжо так сильно вцепился в наволочку, что порвал её. Утахиме слышала треск ткани словно издалека. Увлечённая сексом, она резко опускалась на Годжо, сталкивая их бёдра с характерным мокрым звуком.       Внутри всё адски пульсировало, мышцы окислялись от грубых и безостановочных движений, голова гудела, а в нос бил резкий запас страстного секса. Комната дышала духотой, от которой сильнее кружилась голова и вело так сильно, что Утахиме едва ли держалась.       Она украдкой посмотрела на Годжо и не смогла отвести взгляд. На его щеках рдел румянец, лицо было мокрым от её соков. Он то и делал, что облизывал губы, жарко выдыхая. Утахиме ликовала, видя то, как секс с ней влиял на того, как доставлял ему неподдельное удовольствие. Иори вновь подумала о том, что хотела бы быть единственной, кто мог довести Годжо до исступления.       Она хотела быть единственной, кто заставил бы его кончить так громко, что уши бы заложило. Она хотела быть единственной, кто смог хотя бы в постели превзойти сильнейшего в мире.       Утахиме никогда не думала о Годжо в таком ключе, но секс с ним сводил с ума, путал мысли, формируя в них те, которые никогда ранее не посещали её голову за исключением близости. В сексе она была жадна до Годжо — она полыхала вместе с ним и всё же ещё успевала беситься.       — Ненавижу, — прорычала она и, широко царапнув его грудь, обхватила руками его горло. — Ненавижу тебя!       — Сильнее, — простонал Годжо.       — Ненавижу! — Утахиме сильнее сжала ладони, заставляя Годжо закатывать глаза и почти что хрипеть. — Ты… Ты…       — Я — твой, — прохрипел Годжо и обхватил ладонями её подрагивающие бёдра, заставив сильнее опускаться на него. — Я весь — твой.       Утахиме выгнулась до хруста в позвоночнике, чувствуя, как острая пульсация вновь прошивает её тело током, окуная в огромную волну бешеного наслаждения. Она стонала, стонала, стонала и продолжала стонать, пока оргазм колотил её обмякающее тело.       Иори рухнула на исполосованную грудь дрожащего Годжо и уткнулась ему в шею, слушая его тихие стоны. Она вновь тихо застонала, почувствовав, как крепко он сжал её бёдра, продолжая двигаться в ней, мокрой и податливой.       — Годжо, — пролепетала она, когда тот обнял её, погладил по спине и, зарывшись лицом в волосы, втянул их цветочный аромат. — Я сейчас отключусь…       — Всё хорошо, — он нежно огладил её спину, оставляя поцелуй на плече. — Я держу тебя.       Утахиме плотно сжала челюсти, убиваемая тем, что такого Годжо она видела впервые и впредь хотела видеть вечность.       В груди неистово зажгло; сердце так оглушительно застучало в горле, что Утахиме закатила глаза и почувствовала, как долгожданная нега растворяет её разгорячённое тело в себе. Последнее, что она услышала — голос Годжо, стонущий её имя. Последнее, что она почувствовала — крепкую хватку длинных рук на своей спине.       

***

      — Сколько у тебя было любовниц? — вдруг спросила Утахиме, покоясь на широкой груди и вырисовывая пальцами узоры на коже.       — Это что, допрос с пристрастием? — хохотнул он, обняв Утахиме. Он успел открыть окно, в которое задул ветер, принеся с собой запах озона и свежесть улиц после дождя.       — Мне просто интересно.       — Ревнуешь?       — Вот ещё, — фыркнула Утахиме.       — Ревнуешь, — хмыкнул Годжо. Уверенность в его голосе взбесила, но лишь на мгновение, потому что в следующую секунду Иори произнесла:       — И всё-таки?       — А ты как думаешь? — пожал плечами Годжо. — Я взрослый мужчина, ещё и неповторимо красивый.       Утахиме демонстративно закатила глаза, поджав губы.       — А что, хочешь быть моей единственной?       — Ну вот ещё.       — Лгунья, — Годжо тихо засмеялся, а затем, подхватив настроение Утахиме, чуть поник: — Я не создан для отношений.       — Я знаю.       — Нам и так хорошо вместе. Зачем усложнять?       — Я не усложняю, я просто… — Утахиме покачала головой и вновь покрылась мурашками, когда Годжо осторожно провёл пальцами по её обнажённой спине.       — Я — твой любовник, Утахиме. У меня нет привычки спать с несколькими женщинами одновременно. Это портит мой имидж.       — А с пьяными? — та довольно улыбнулась. Она знала, что кольнула острой иголкой под рёбра.       — Только если они сами умоляют меня об этом.       — Я не умоляла!       — Да. Ты всего лишь очень настойчиво просила.       — Придурок.       — Язва.       — Когда встретимся в следующий раз? — Утахиме резко перевела тему. Это уже вошло в привычку. Поцапаться, обозвать друг друга, фыркнуть, а затем продолжить разговор как ни в чём не бывало. Правила Годжо: не зацикливаться. Утахиме принимала их.       — В Токио в следующем месяце. Устроит?       — Да, я буду свободна во второй декаде.       — Я учту.       — За поездку платишь ты, — довольно хмыкнула Иори.       — Как и всегда.       Правила Утахиме: всегда согласовывать все встречи с ней, выбирать места подальше от колледжа, держать всё в строгой тайне ото всех и разорять далеко не свой кошелёк. Годжо принимал их.       Иори улыбнулась уголком губ, прижимаясь щекой к чужой вздымающейся груди, пока Годжо нежно водил пальцами по её спине, о чём-то думая. Утахиме слышала, как громко он это делал, но лезть к нему в голову не хотела, а спрашивать — подавно. Он ясно дал ей понять о своих чувствах, на удивление успокоив пылающую душу. Иори понимала его природу, но его слова чуть облегчили ей сердце. Быть его единственной любовницей вполне её устраивало, несмотря на всё остальное.       Утахиме не могла заставить рыбу летать, не могла заставить цветы распуститься лютой зимой, не могла остановить щелчком пальцев беснующийся ураган, сносящий всё на своём пути. И с тем уже успехом она не могла заставить Годжо быть кем-то другим, не могла изменить его природу, поэтому ей оставалось лишь играть по его правилам, переигрывать его в его же играх, подбрасывать игральные кости, разыгрывать карту в свою пользу.       И внезапно Утахиме это нравилось: заставлять балансировать на грани, искать колкие ответы на провокационную шутку. Ей нравилось побеждать, нравились его срывы в сексе, когда он отыгрывался в постели. Нравилось отыгрываться самой. Такова была их природа.       Годжо пробуждал в Утахиме те чувства, которых не было ранее, но её это больше не пугало, её это привлекало, как привлекала опасность отпетых сорвиголов. Так она себя чувствовала рядом с Годжо — настоящей, выкрученной на все сто процентов, желанной, пылкой. Невероятно живой. Жизнь бежала током по её телу, поднимая волоски на коже; билась в жилах бешеным пульсом, горела в глазах, стучала в ушах, загоняла сердце в неистовом ритме. И всё это — рядом с Годжо. Всё это — от Годжо.       Её наркотик, у которого не было состава приготовления. От него не было спасения. Годжо подсаживал Утахиме на себя, точно на иглу, — и это было так неправильно, так ужасно, так непростительно. Рядом с Годжо Утахиме была неправильной, — и было в этом что-то прельщающе, желанное, порочное. Не испытываемые ранее ощущения привлекали Утахиме, поэтому она согласилась на близость с Годжо.       И неожиданно для самой себя не пожалела об этом.       Ни разу не пожалела.       И это, пожалуй, было самое главное.