О символизме

      — Что-то случилось, соколёнок?       Хайтам медленно качает головой, почти не отрывает заворожённого, восхищённого, любопытного взгляда.       Великая Властительница Кусанали мягко улыбается ему со своего холодного постамента, щурит глаза радостно, протягивает ему руку — хотя и сама прекрасно знает, что не коснутся они друг друга, не преодолеют искрящийся яркими зелёными молниями барьер, запечатывающий её в смертельную ловушку без входов и выходов.       Хайтам крепче прижимает к себе тяжёлую, толстую книгу в твёрдой, отливающей золотым обложке, и шагает ей навстречу, сжимает за плотно сомкнутыми, бледными губами зубы, старается удержать на лице внешнее спокойствие, пусть и бьются в тесноте груди, в душе, в теле обжигающая внутренности ярость и тёмное отчаяние — сильное настолько, что мрачные, опасные тени в глазах приходится скрывать за ворохом длинных ресниц, за прищуренным, холодным взглядом, за отталкивающим поведением и показным отсутствием манер.       Смотреть на запертую в клетке Властительницу Кусанали больно, до тихих всхлипов по ночам, до трясущихся коленей и рук, которые после отогревает в своём мерном тепле крепких объятий дорогая, любимая бабушка — но сама Властительница Кусанали лишь улыбается смиренно, горько; лишь покорно сидит в своём цветке из мрамора, стекла и бесконечной, путанной вязи рун, что окружают её, словно ядовитые, беззвучно подбирающиеся всё ближе к её незащищённым, босым ногам, змеи, готовые в любой момент по приказу своего Хозяина лениво выползти из своих надёжных укрытий, стремительно броситься вперёд, раскрывая пасть с длинными, острейшими клыками, с яростью впиваясь в белоснежную плоть юной, необученной, покинутой её народом Богини, отравляя светлый ум своим мнимым величием — и хоть Хайтам знает, понимает, осознаёт, что Властительница Кусанали не так проста, как кажется, не так слаба, как хочет показать себя, — но не может легкомысленно, беззаботно выбросить страшную картину, нарисованную его волнующимся сознанием, из головы; вытряхнуть её, будто извечный песок Красных Песков с волос и одежды.       И мысль эта, — пугающая юную душу, — гноится где-то на подкорке, готовится внезапно появиться в беспокойных снах, легко превращающихся в страшные, пробирающие до дрожи кошмары — как каждый житель этой проклятой страны голодно смотрит на их отвергнутую Богиню, готовые сожрать каждую унцию запретных знаний, что таятся в её голове, стоит дать им лишь малейший намёк на подобную возможность.       Сама Властительница Кусанали на его спотыкающиеся, с долгими паузами нервной тишины, прерывающиеся слова лишь тихо смеётся своим звонким голосом, качает головой, прижимаясь маленькой ладонью к тонкому, но стойкому барьеру, как раз в том месте, где напротив неё сидит, поджав ноги, Хайтам, собирая вокруг своих пальцев неприятно жёгшие нежную кожу предупреждающие молнии — и Хайтам не сопротивляется ей, её безмолновному желанию; соприкасается с удерживающей её клеткой, чувствуя, как постепенно теплеет ладонь; наблюдая за тем, как его рука значительно больше её, как его пальцы длиннее, и кусает губы, бередя острыми клыками старые, не до конца зажившие ранки, открывает их снова, слизывая случайные капли крови — и ловит на себе неодобрительный чужой изумрудный взгляд, поджатые в легком гневе губы:       — Перестань причинять себе боль, соколёнок.       Хайтам отводит виноватый взгляд, кивает головой — хотя и прекрасно знает, — как и она, — что не перестанет жестоко вгрызаться в собственную плоть, не перестанет глотать отдающую отвратительным вкусом металла багровую кровь, не перестанет просить раз за разом у своей бабушки или в Бимарстане обеззараживающую, лекарственную мазь, так и не воспользовавшись ею, подбросив в сумку вечно занятого, вечно ходящего в царапинах и мелких синяках от его попыток что-то изобрести Кавеха.       Хайтам считает, что он это заслужил, — эту металлическую, вяжущую на языке, кровь; эту душащую боль в груди; это отравляющее его отчаяние, — за то, что не может помочь своей Богине, своему символу мудрости; за то, что они все так слепы и глухи к очевидным лживым речам Великого Мудреца; за то, что никто из народа Сумеру даже не пытается докопаться до неприглядной, гнилой правды; даже не знает о её существовании!       И какой же прок от страны мудрости, когда в ней нет ничего, кроме погрязших в своих грехах, в своём блаженном неведении, кучки социальных животных?!       Хайтам прикрывает глаза, глубоко вдыхая легкий цветочный аромат, что, кажется, всегда окружает Храм Сурастаны, медленно выдыхает, вынуждая себя успокоиться, и встречается взглядами с любопытно склонившей голову Властительницей Кусанали: белоснежный хвост волос с травянистыми прядями скользит по её спине и плечу, распадаясь, расползаясь по коже тонкими прядями, а ярко-зелёный лист, вплетенный в него, не принадлежавший этому миру, — в чём Хайтам совершенно точно уверен; он проводил исследования, — едва заметно колышется от её движений, иногда будто светится чем-то совершенно потусторонним, неизвестным Хайтаму, и распустившиеся лепестки в её глазах смешливо блестят.       Хайтам убирает ладонь с барьера, — к тому времени зеленые молнии, собравшиеся вокруг их прикосновения, больно дёргают нервы и обжигают кожу, — и устраивается удобнее, раскладывая перед собой книгу и открывая на первой из множества цветных закладок:       — Азиза, что в переводе означает дорогую ценность, величественность и могущественность. Святость и–       — Дальше, — Хайтам поднимает голову, замечает отрицательно качающую головой Властительницу Кусанали, и послушно переворачивает страницы. Но, прежде чем он начинает читать снова, она добавляет: — мне не нравятся... "величественные" имена. Мы оба знаем, что я не такая; я не одна из них.       Хайтам хочет начать спорить, хочет убедить её, свою Богиню, в том, что она заслуживает всех почестей и всего доступного ей величия, что она достойна носить свой титул Архонта Сумеру с гордостью и высоко поднятой головой — но они уже не раз говорили на эту тему, не раз спорили до хрипоты, но в конечном итоге это никогда не приводило их к какому-либо результату — Властительница Кусанали была уверена в своей беспомощности, а у Хайтама не хватало слов, чтобы доказать ей, что это далеко не так.       Она могла проникать в чужие сны, она могла проникать в чужие души — но она никогда не хотела и не собиралась причинить боль и вред тем, с кем связывалась подобными способами.       Но убедить её в собственной ценности, в собственной полезности и уверенности становится всё тяжелее и тяжелее, будто Властительница Кусанали с каждым годом, с каждым прожитым днём, будучи накрепко запертой, всё больше и больше теряет пылающую в её груди надежду когда-либо вырваться из оков и свободно взлететь, расправив свои едва оперившиеся крылья подобно певчей птице.       Задумчиво Хайтам перелистывает несколько своих заметок, отметая все громкие имена, и останавливается на другом, менее грандиозном, и более... говорящем:       — Айла – несущая свет; освещённая луной или... светла, подобно луне.       — Хм, — Властительница Кусанали в проявившемся интересе прикладывает палец к губам, нахмурив светлые брови, задумывается на время гораздо более долгое, беззвучно шевеля губами и склоняя голову то в одну, то в другую сторону, раз за разом повторяя "Айла, А-айла", пытаясь применить к себе, сопоставить с собой, но лишь качает головой на вопрошаемый взгляд Хайтама — снова не то, снова она не чувствует никакой связи с этим именем, и Хайтам понятливо кивает и листает дальше. Он надеется, что они найдут подходящее имя в этой книге, иначе у него почти не остаётся других вариантов — они и без того прошли через множество энциклопедий, и рынок Сумеру не торопится дать им ещё.       Они тратят на это полдня, — Хайтам, на самом деле, не удивляется, что к Властительнице Кусанали за всё это время никто не заходит; люди отчаянно пытаются считать, что её не существует, что глупо, если спросить Хайтама, — споря о значении многих старосумерских имён, значений ещё периода Царя Дешрета, прежде чем устало вздыхающий Хайтам доходит до последнего в подготовленном списке имени:       — Нахида, рождённая с первым восходом солнца. Символ нового начала, пробуждения, и надежды на лучшее будущее.       Хайтам с тихим шуршанием закрывает книгу и держит её на своих коленях, пока с наслаждением потягивается, вытягивая руки и чувствуя, как щелкают его замерзшие в одной позе позвонки, ожидая вердикта юной Богини.       Властительница Кусанали тщательно обдумывает предложенный вариант, бормочет его себе под нос и, неожиданно для Хайтама, нерешительно, медленно кивает в ответ, будто она сама удивлена, что он не вызвал в ней привычного уже отрицания и раздражения.       — Значит, Нахида?       — М-м, скорее всего, да. Это имя... будто согревает изнутри. — Властительница Кусанали прикладывает ладонь к груди, чуть сжимает мягкую ткань белоснежного, с изумрудными вставками, платья; наклоняется ближе к Хайтаму, шепчет ему, будто просит сохранить страшный секрет: — оно не обжигает подобно медленно текущей лаве на выженных землях Натлана, а... тихо горит; как разжигаемый в походе костёр или пламя в камине — горит мерно и тепло в моей груди. Я не знаю, как ещё объяснить.       Властительница Кусанали расстроенно опускает плечи, поджав губы, но Хайтам только качает головой — ей не нужно ему что-то объяснять, пока она сама чувствует себя комфортной со своим новым именем и в безопасности.       И Хайтам рад, что помог ей достичь этой важной гармонии с собой, ведь имя, благодаря которому её не смогут проклясть, действительно очень важно.       — Что ж, тогда, раз мы разобрались... — Властительница Кусанали поднимает на него слегка расфокусированный взгляд, и Хайтам нежно улыбается ей, прикладывая другую ладонь к разделяющему их барьеру, — Здравствуй, меня зовут Хайтам и мне десять лет.       Властительница Кусанали удивлённо смотрит на него, прежде чем расцвести в поистине прекрасной, счастливой улыбке, скользя своей рукой к его в ответ:       — Здравствуй, меня зовут Нахида. Мне четыреста восемьдесят пять лет. Приятно познакомиться с тобой снова, Хайтам!       — Мне тоже, Нахида.       Это стоило того, в конце-концов.