i'm yours

      На сцене Ли Хисын — сияет.       Его окружают десятки софитов, сотни огней и тысячи фанатов по всему клубу, пьяно двигающихся под бешеный ритм его песен. Он улыбается каждому, шепчет в микрофон проникновенно «детка», вызывая вдоль тела мурашки и острую необходимость в прикосновениях, и кривовато улыбается, проходясь языком по нижней губе. Под чёрной простенькой майкой перекатывающихся мышц и подрагивающих кубиков пресса не видно, но Чонсон знает, как красиво по слегка загорелой коже сбегают капли пота, как обрамляют все резкие контуры и заставляют захлебнуться слюной.       Он единственный, кто знает, и, к всеобщему недовольству, не собирается делиться этой информацией. Он не ревнив — просто не позволит кому-то другому увидеть, притронуться, ощутить, довести до исступления.       Только ему разрешено оставлять яркие метки на груди, раздирать лопатки до крови и обвивать длинными ногами тонкую талию, притягивая ближе к себе.       Только он может глупо хихикать над какой-то шуткой, а в следующую секунду задыхаться и прерывисто дышать в чужие губы, наслаждаясь его нетерпеливостью. Только Чонсону можно абсолютно всё, и Хисын не против дать больше.       Своё выступление он заканчивает быстро, выследив в удушающей толпе родной кошачий взгляд, сверкающий из-под металлической оправы, обещает скорую встречу и скрывается в гримёрке, где Сону помогает смыть яркий макияж, хвалит за отлично проделанную работу и выдаёт свежий комплект одежды. Старый — постирает и отдаст ему же, пополняя итак бездонный гардероб Джея. Так положено — так было заведено ещё тогда, когда всё начиналось, и хотелось просто находиться с любимым как можно дольше. Сейчас в этом нет необходимости, но Сону не нарушает традиций и желает хорошего вечера. Хисын клянётся, что будет хорошим мальчиком, но он не верит — смотрит слишком понимающе, представляя, какие скандалы могут последовать за этой бесполезной клятвой, и со вздохом отправляет. Больше нет смысла задерживать.       Хисын практически бежит по тёмному коридору, здороваясь с охранником, и снова становится частью огромного количества людей, прилипающих друг к другу в поисках возможности быстрого и ничего не значащего секса на одну ночь. Им нужно наслаждение, ему — тоже, поэтому он, смешиваясь с толпой, движется прямо к барной стойке. Там молодой парень без вопросов и лишних слов здоровается кивком и ставит перед ним высокий стакан алкогольного коктейля с лимонной долькой и цветастой трубочкой, к которой он тут же присасывается, пытаясь удалить жажду и смочить горло.       Чонсон пьяно ему улыбается, тянет руки и подставляется под первый за весь вечер поцелуй. Тот получается с привкусом только что попробованного коктейля, мяты, текилы и вишнёвой сладости на губах, которую Хисын довольно слизывает. Значит, Чонсон готовился, и не столько физически, ждал и терпел всё окружающее, хоть ненавидит и клубы, и вечеринки. Чонсон глупо улыбается, отстраняясь с громким чмоком, языком подцепляет ниточку слюны и хихикает.       — Пока ты всем со сцены строишь глазки, мне тут выпивку оплачивают и на свиданки зовут.       Хисын кивает, садится на стул напротив него и видит, как медленно опустошается бокал с чем-то сильно алкогольным. Один из ублюдков почувствовал себя достаточно смелым, чтобы споить его парня, но он хмыкает, удерживая чужой подбородок в своих пальцах.       Чонсон смотрит прямо на него, не выворачивается, как обычно, и продолжает хихикать. Неужели его это настолько впечатлило? Неужели Чонсон и правда думает, что он не впечатлит кого-то? О, Хисын готов на колени вставать каждый раз, как видит его. Делать он это старается часто, чтобы Чонсон не забывал — ради него весь мир завоюют, обвяжут красной ленточкой и подарят на ладонях.       — И ты согласился? — Хисын ползёт рукой под растянутую футболку, задирает её края, и Чонсон кивает.       — Конечно, — он на секунду задумывается и строит сосредоточенную мордашку, но хитрый прищур выдаёт всё. Дразнится. — Подвезëшь меня завтра в кафе к четырём?       Хисын кивает тоже, сокращает между ними расстояние и заглядывает в самую душу:       — Только перед этим трахну в машине и заставлю кончить три раза.       Чонсон вдруг смеётся, окольцовывая его шею, бëдрами трëтся и, подобно коту, выгибается в спине до хруста костей:       — Три? Слишком мало. Мне нужно больше.       Они тихо смеются, сталкиваясь зубами, и Хисын оставляет синяки на чужих ляжках, вжимая его в стул. Грохочущая музыка становится лишь фоном, бармен давно не обращает на них внимания, и это настолько личный момент, что Чонсон разрывает их поцелуй.       — Моя куртка наверху. Возьми сначала её, а потом меня.       Хисын стонет в плечо, толкается пахом в его и пальцами стискивает задние карманы на тёмных джинсы.       О, он с радостью.       — Ты же потом не встанешь.       — А я хотел, что ли? Завтра ты продолжишь, а я буду дрожать в твоих руках и умолять. Ещё, глубже, сильнее, резче. Я буду рыдать и насаживаться на твой член сильнее, потому что мне это нужно, хëн.       Он рыкает, и воспоминания о прошлой неделе накрывают с головой — они в его постели, Чонсон на коленях с завязанными глазами; они в его ванной, Чонсон прижимается лицом к запотевшей плитке; они на кухне, Чонсон на столе и с мукой на лице; они на диване, Чонсон доказывает, что стонет лучше, громче и правдоподобнее Анастейши. Хисын хочет повторить, поэтому он повторит.       — Куртку возьмёт Сону, а тебя — я, так что идём, сладкий.       Чонсон, спотыкаясь, благодарит парня, замершего возле туалета, за бесплатное удовольствие, и с тёплой ладонью Хисына в своей бежит на выход из клуба. Даже ледяной воздух не охлаждает его разгоряченной кожи, не делает лучше, а лишь распаляет и заставляет прятаться в руках Хисына. Они под громкий смех какой-то парочки пробираются к его машине и заваливаются в салон.       Хисын тут же блокирует все двери, настраивает отопление и боковым зрением наблюдает за тяжело дышащим Джеем.       Чонсон действует быстро, сбрасывая ремень на коврик, и приспускает джинсы. Под тканью ничего нет, и Хисын замирает, поднимая на него взгляд. Там читается так много, но самое главное, что видит Джей, — глубокое обожание и почти первобытное желание, опасно балансирующее на грани с похотью.       — Я ждал тебя, хëн.       Он смеётся, получается немного недоверчиво, но целует коленку и борется со своей пряжкой, пока Чонсон смотрит на него снизу вверх, такой нежный и ласковый, словно изголодавшийся по любви зверь. Но одной секунды хватает понять, что это — показушность, доступная только сейчас. Джей никогда не станет молчать, если что-то захочет, и в университете за ним выстраивалась целая очередь, готовая подарить ему абсолютно всё. Имя Хисына в списках очарованных и побеждённых красотой не значилось, не мелькало, потому что пока остальные обещали и захлёбывались слюной, он — действовал. Мама с детства учила его добиваться желаемого и покорять более высокие вершины, чем другие, и Хисын достигал, поэтому из их импровизированной игры победителями вышли оба. Джей получил мир и даже больше, а Хисын — его, и этого хватало. Что уж говорить, Хисыну достаточно и сейчас, ведь со дня его признания прошло около четырёх лет.       Он роется в карманах переднего сиденья, выуживая заканчивающийся тюбик смазки и уже вскрытую упаковку презервативов. Чонсон помогает ему с шелестящий упаковкой, разрывая её зубами, и победно вручает, пока Хисын раскатывает по пальцам вязкую жидкость. Первый палец входит легко, без усилий и болезненного шипения, и он понимает — Джей правда готовился к их встрече.       Улыбается сладко и невинно, будто не насаживался пару часов назад на свои пальцы, громко выстанывая имя Хисына и мечтая забраться на его колени, в качестве опоры используя накаченные плечи.       — Маленький мой, — Хисын целует его плечо, не оставляя засосов, хотя хочется до одури, и Чонсон подмахивает бëдрами:       — Ещё, пожалуйста, ещё.       Он стонет, чувствуя второй палец, и прикрывает глаза, потому что длинные пальцы Хисына подходят его заднице намного лучше. Они растягивают его упругие стенки, заставляя ободок сжиматься вокруг и не отпускать, и едва не доводят до исступления. Чонсон сдерживается, улыбается, и Хисын тонет в этой красоте — в растрëпанных по всему сиденью волосах, в искусанных губах и ранке на нижней, в горящих глазах, в вспотевшей бронзовой коже и в дрожащих под его руками ногах. Пальцами Джей цепляется за спинки сидений, но это мало помогает, и он обвивает его шею, заставляя лечь на себя.       — Знаешь, что я представлял, когда готовил себя для тебя? — он выдыхает, прерывается на особо удачном движении, и Хисын целует его в уголок губ. — Я представлял, что это… Видел, как ты трахнешь меня, как наполнишь… И заставишь забыть моё имя… Пожалуйста, трахни меня, Ли Хисын. Я хочу чувствовать тебя в себе.       Хисын не кивает, не отвечает, просто растягивает латекс по пульсирующему члену и входит наполовину. Чонсон давится вздохом-всхлипом, откидывая голову назад и закатывая глаза, но этого недостаточно. Хисын знает, но даёт немного времени привыкнуть, прежде чем выпьëт его досуха.       Чонсон снова целует его, убирая волосы назад, и сам насаживается ниже.       — Двигайся!       Дважды повторять не нужно, и Хисын толкается дальше. Они превращаются в единый организм с переплетенными конечностями, двигаются друг другу навстречу и разделяют стоны на двоих. Чонсон обхватывает его плечи, ногтями впивается в кожу, оставляя глубокие полосы, и так красиво выглядит в лунном свете, проникающем в салон через слегка тонированное стекло, что взгляда не отвести. Помада пачкает красным весь подбородок, глаза стекленеют, и намокшие длинные ресницы дрожат, грозясь пролить первые слезы удовольствия.       Хисын меняет темп, то врываясь в податливое тело, то замедляясь и просто раскачиваясь, и ему хватает, чтобы видеть перед зажмуренными веками звëзды.       Он крепко удерживает чужие бëдра в руках, вжимается своими и видит, как багровеет кожа под его пальцами. Целует нежно подбородок, наслаждаясь румянцем на щеках. Очки Чонсон давно скинул к ремню, потому что знал — целыми они из машины не выберутся, и обязательно треснет либо стекло, либо оправа. Проходили и запомнили, чтобы более не совершать таких глупых ошибок.       — Такой красивый… Мой… Родной, любимый. Самый лучший. Невероятный… Чудесный. Прелестный. Мой золотой.       Каждое прозвище сопровождается мягким поцелуем по всему лицу, шее и ключицам, и Чонсон задаётся вопросом — как Хисын ещё держится и не оставляет на нём засосов?       Удивление пропадает сразу же.       — Я трахну тебя ещё раз, когда мы приедем домой.       Хисын, отворачивая его голову, закусывает родимое пятно на шее и толкается особенно хорошо. Из глаз летят искры, и Чонсон кончает, обмякая под нависшим над ним Хисыном, впечатывающим в прохладную кожу сиденья.       — Сделай это в каждой комнате нашей квартиры, хëн.