bones and birds // кости и птицы

/прошлое

— Я вспомнила, откуда знаю твое имя, — внезапно говорит Кэл, и, пожалуй, это самое странное, что можно услышать во время секса. Джу издает слабый звук, похожий на недовольное ворчание. Она пытается что-то спросить, но трудно говорить, когда тело вдавлено в мягчайший матрас низкой кровати, а Кэлидан берет ее так, как она любит, окутывая ароматом диких лесов и норвежских ночей. — А? — только и удается выдавить из себя ей. Пальцы сгибаются, разгибаются, тянут, возвращаются назад — она просит, почти требует, чтобы Кэл не останавливалась. — Сейчас закончишь — и расскажу. — Глаза Кэл дьявольски блестят. Это сто двадцать девятый круг ада, это их очередная ночь вместе, завтра суббота, и Джу хочет взять столько, сколько сможет, жертвуя жалкими оставшимися на сон часами. — Я тебя ненавижу, — стонет она, это почти край, обрыв, снежное поле, дождливая пятница, пустая бутылка из-под шампанского, новая мебель в их первой совместной квартире. — О нет, крошка, — усмехается Кэл, обрывая ее удовольствие за миг до и одним движением опускаясь вниз, закидывая ноги себе на плечи. — Ты без меня даже дышать не сможешь. Джу и правда не может дышать: от пьянящей близости, от умелых пальцев, от жадного рта. Кэл создана для того, чтобы подчинять, но больше всего Джу нравится наблюдать, как та рассыпается в ее руках, — ради рваных выдохов, напряженно дрожащих мышц и уязвимой обнаженности она готова на многое. — Так и откуда? — спрашивает Джу после, пытаясь отдышаться. Вечер скрывает румянец на ее щеках, скомканные простыни от Сферры сбиты в тугой комок на полу. Квартира почти пустая: только въехали, мебель еще не привезли, довольствуются малым — кухней, низкой кроватью, недоремонтированной ванной. — Что — откуда? — Откуда ты знаешь мое имя? — Да я рекламу увидела в автобусе. Там было написано «Клиника Харренфорд». Я и подумала, что это типа больницы или чего-то такого. Кто ж знал, что это окажется пафосной клиникой, а не центром благотворительности для бедных. Джу подскакивает с кровати, совершенно не смущенная собственной наготой, Кэлидан недовольно бормочет что-то о надежде на третий раунд, тянется к телефону, но Джу ее не слышит. — Давай откроем больницу, — предлагает она, и Кэл от неожиданности роняет мобильный.

/настоящее

— Почему? — только и спрашивает Кэл. Джу пожимает плечами. Трудно ответить на вопрос, на который не существует ответа. Квартира над кофейней — теперь уже баром — давно превратилась в хранящий воспоминания склеп, где каждый предмет покрылся крошкой из стекла и пыли. — Было не до этого, — отвечает она, просто чтобы что-то сказать. — Значит, ключи все еще у тебя? Ключи от их могилы, где на светлом постельном белье они все еще спят вместе, прижавшись друг к другу. В восемь звонит будильник — Джу поднимается первой, заваривает чай, включает кофемашину и идет в душ. Кэл еще спит, она часто просыпается позже — но всегда до того, как вторая половина постели станет холодной. Нет никакого секрета — традиция спать вместе даже на маленьком узком диванчике в гостях началась с самой первой их ночи и продолжалась долгих четыре года. Все дни, кроме субботы и среды, потому что среда — время поездок к родителям, а суббота — это трудности борьбы с собой. — Я хочу туда вернуться. — Кэл кладет ладони на тумбу, кольцо блестит на ее шее. Джу не может перестать пялиться на ее тело в одном спортивном белье. Она действительно изменилась, стала острее, тяжелее, жестче; сталь закалялась годами, чтобы затем стать настоящим оружием. — И не мечтай, — отрезает Джу, отводя взгляд. — Я платила за нее весь чертов год и имею полное право тебя туда не пускать. Символично, что они ведут этот разговор по обе стороны от кухонной тумбы. Так проще видеть остатки сердец, вываленных на столешницу: кровавое конфетти из стружки золота и льда. — Ты не можешь меня туда не пускать, — хмурится Кэл. — Это и мой дом тоже. — Был, — резко обрывает Джу. — Уже нет. Ты не сделала ничего, чтобы его сохранить. — А ты сделала? Джу смотрит на нее как на сумасшедшую. — Я, по крайней мере, его не потеряла, — бьет она. Слова отвратительны на вкус. Говорить все это — почти так же невыносимо, как и слышать; но, кажется, уже ничего не сможет принести большей боли, чем испытанная год назад. Джу отлично умеет справляться с собственными чувствами — нужно лишь представить, что она закрывает входящее сообщение и смотрит на тускло-серый экран монитора. — Ты думаешь, я не сожалею о нас? — Кэлидан издает болезненный, сухой смешок, волосы падают на ее лицо; светлые, почти белоснежные пряди, отражающие свет. До встречи с ней Джу думала, что такого цвета волос не существует. — Думаешь, я здесь потому, что мне вдруг захотелось узнать, как у тебя дела? Воздух вдруг становится тяжелым. Сокрушительное поглощение, вот что скажут в сводках новостей, когда будут рассказывать об очередном стихийном бедствии. Поражение Джу в этой драке очевидно — она ни разу не позволяла себе думать, как пережила то, что произошло, сама Кэл. Боль пылает и танцует на том месте, где у людей обычно находится сердце. — Нет. — Джу качает головой. — Нет, конечно нет. Я не это имела в виду. Просто это был сложный год, и… — Был. — Кэл отрывается от разглядывания грязной стены, переводит взгляд на финансиста. Между ними все еще четыре фута пространства и один кухонный остров, и Джу молится, чтобы так оно и оставалось. — И ты можешь меня прогнать или уйти самой. Но ты этого не делаешь. Пытаешься, но позволяешь тебя остановить. Почему? Консервная банка вскрыта тупым ножом; уютный дом варварски разграблен; повсюду следы крови и разбитых надежд. Кэл умеет не только держать удар — бить у нее тоже получается превосходно. Джу застигнута врасплох. Она перебирает слова в уме, но ни одно из них не кажется ей подходящим для оправдания собственной слабости. Она устала притворяться сильной, у нее больше не получается держать себя в руках. Один год, четыре фута и кухонный остров — все, что у нее осталось, и нет никакого понятия о том, как теперь жить дальше. Вина за то, что она превратила ту, которая поклялась никогда не уходить, в ту, которая поклялась никогда не возвращаться, преследует ее четыреста десять дней. — Потому что я не ты, ясно? — Джу хочет закричать, но слова превращаются в сиплый шепот. Слезы текут по лицу, и она не понимает, как можно столько плакать, как вода в ней до сих пор не закончилась, не иссушила ее до дна. — Я хочу, чтобы тебя не было сейчас здесь, но я не могу справиться с этим в одиночку. Потому что ты хочешь быть тут, и это неправильно, ты… ты… Границы, выжженные на полу осколком разбившегося астероида, вдруг перестают казаться важными. За годы, проведенные вместе, они обе научились избегать возможностей для уничтожения, но именно неготовность к апокалипсису их и погубила. Джу вспыхивает, взрывается, превращается в пепел и дождь, и Кэл не раздумывая делает шаг к ней, преодолевая запретные четыре фута так, словно они состоят из сахарной ваты, а не из пыли и слез. Один год. Двенадцать месяцев. И сто один день, чтобы окончательно разбиться. Страница не перевернется, пока один из героев живет во имя другого, даже если эта жизнь потеряла все краски. Джу поднимает руки, не зная, что делать — оттолкнуть или притянуться; но Кэл ее опережает. — Тш-ш-ш. — Валькирия прижимает ее к себе, и, что самое интересное, Джульетта позволяет это. — Все хорошо. Ты можешь злиться. И кричать. И плакать. Ты можешь даже побить меня. Все, что захочешь. Это нормально. Джу не отвечает. Ее горло сжимается и разжимается, издает странный низкий звук, похожий на отчаянный всхлип, слова глушатся еще до того, как оказываются сказаны. Кэл крепко держит ее, не позволяя вырваться, и Джу просто обнимает ее, как обнимала четыреста десять дней назад. Что такое четыреста десять дней по сравнению с вечностью в одиночестве, на которую ее обрекла Кэлидан? — Хочешь, я позвоню тебе вечером? — спрашивает Кэл, и на этот раз у Джу есть выбор. Это грани сопротивления: она может сказать «нет» — и закончить на этом, может сказать «да» — и взрастить надежду из останков их тел; но вот проблема — в обоих случаях ей все равно потом будет больно. Это битва, в которой невозможно победить или проиграть. Она решает, что ей нечего терять. — Да. И баррикады снова рушатся.

/прошлое

— Это чистое безумие! — восклицает Кэл. — Я в деле. «Кётэ», пятница, Хадойя возится с креветками, Кэл ворует у него из-под носа очищенные, подсовывает взамен кусочки копченого лосося. Джу допивает третий бокал вина, щеки покраснели, глаза горят. — Я все посчитала. — Она размахивает перед их лицами блокнотом с исписанными листами. — Нам нужно двадцать пять тысяч, чтобы оплатить первичную аренду, закупить базовые инструменты и выплатить первые две зарплаты. Для всего остального мы возьмем часть от поступлений в клинику с премиальных страховок, скажем, семь процентов. Семь — это хорошее число, хорошее же, да?.. Неважно, я уже посчитала на семь. Итак. Даже если предположить, что первые крупные взносы — и помощь Совета — мы получим только к концу лета, нам должно хватить трех месяцев на то, чтобы доказать свою полезность. Мы же не гонимся за деньгами, верно? Мы хотим помочь. Кроме того, можно ввести самую простую страховую карту. Вот ты, — она кивает на Брайера, — сколько готов тратить на свое здоровье в месяц? Хада отрывается от креветочной спинки и грустно смотрит на полупустую тарелку перед собой. — Я похож на человека, у которого есть деньги? — Не больше трех сотен фунтов, — отвечает за него Кэл. — Может быть, четыре, если что-то серьезное. Но просить больше у бедных, — она легко произносит это слово, — это абсурд. — Это примерно четыре тысячи фунтов в год, — сразу же считает Джу. — Базовый план нашей страховки сейчас восемь, если со всеми скидками и условиями. Мы можем ввести еще один на четыре, включить туда только базу: допустим, общая хирургия… Брайер громко давится креветкой. — Общая хирургия — не базовая услуга, как и стоматология. Подожди спорить. — Он поднимает руки. — Ты ведь можешь их ограничить. Скажем, простые переломы можно вылечить по твоему тарифу, а вот сложные уже надо будет оперировать у нас. — А с чего ты взяла, что наш городской совет это одобрит? — Кэлидан бессовестно влезает в их диалог. — Это ведь дополнительная трата бюджета. Кто захочет расставаться с деньгами? Валькирия пристально смотрит на нее, но Джу умеет быть убедительной, когда ей нужно: — Мы попробуем, ладно? Мы ничего не теряем. В конце концов, разве это не здорово? Люди с разными финансовыми возможностями смогут получить помощь. Да, кивает Брайер, это и правда здорово. Война с матерью, которую развязывает Джу, закончилась бы кровопролитием, если бы Кэл успокаивающе не положила ей руку на плечо, не сделала бы шаг вперед и ровным, не терпящим возражений голосом не сказала бы: — Нам нужен кредит на тридцать тысяч фунтов, договор о передаче части собственности и банковский счет. Вы хотите дохода и славы, мы готовы это предложить. Это большая сумма, спорит Ребекка один час, второй, третий; к восьми вечера она сдается, к восьмому апреля банк одобряет сумму, к восьмой неделе осуществления замысла они заканчивают выбирать помещение — останавливаются на двухэтажном здании в Блэкхолле. Пока идет ремонт, работают командой: Джу готовит документы, Кэл ездит на встречи; Джу ругается со всеми цифрами в графе «налоги», но находит нужную систему, Кэл набирает людей из штата всей сети клиник, обещая хороший график работы в самых плохих условиях. Джу осваивает понятия «фандрайзинг» и «краудфандинг»; Кэл пытается научиться говорить о том, чего не хватает, а не жертвовать собственными ресурсами. Они создают страницу фонда на официальном сайте клиник, заручаются поддержкой волонтеров, получают первых спонсоров. Во главе Центра стоит Хадойя: уставший от постоянных операций, Брайер легко складывает хаотичные фрагменты нового мира в цельную картину. Первый день их третьего лета встречают вместе: в руках у Кэл банка газировки, Джу сжимает конверт с документами, в кармане лежит ключ, в зрачках отражается вывеска: «Благотворительный центр клиники Харренфорд».

/настоящее

Иногда люди созданы друг для друга, но это не значит, что они будут вместе. Джу заканчивает в одиннадцать. Кэл ждет ее у входа, держит дистанцию в несколько шагов. Это вторник, день, не созданный для семьи или одиночества, и людей вокруг не больше обычного, но есть что-то успокаивающее в ночном гуле Эдинбурга. Джу не знает, что Кэлидан здесь, но чувствует, что ее ждут. Прошла вечность длиной в четыреста один день, прежде чем она научилась быть одна, но на четыреста второй ее одиночество разрушилось ураганом. Она не спрашивает, зачем Кэл пришла. После долгого рабочего дня на выяснение отношений не остается сил, и, как и прежде, Джу делает то, что будет лучше для всех, — закрывает рот и позволяет увести себя в бар. «Флоридан» — красивое заведение, лампы на столах, безобидные тени на стенах. Джу пьет вино, Кэл — пиво, говорят о том, что не причиняет боли: погода, цены, призрачные планы. Если бы кто-то спросил Джу, о чем был разговор, она бы не ответила: слова проносятся мимо нее, ответы берутся из шаблонов миллионов отправленных писем. Когда-то вечность пролетала за минуту, теперь же минута тянется дольше вечности. — Вы все еще дружны с Хадом? — как бы невзначай спрашивает Кэл, складывает салфетку пополам, превращает в неровный треугольник. — Общаемся. — Джу изящно держится за тонкую ножку бокала, вращает темно-красную жидкость. — В основном по работе. На нем теперь весь Центр, поэтому трудно найти время, чтобы встретиться. Ну, ты знаешь, как это бывает. Болезненный укол, рваный выдох, еще одно нервное движение чужих плеч. Нельзя говорить о прошлом с тем, кто не оставил от их жизни ничего, кроме пепла, но Джу не выдерживает и колет — удар приходится туда, где у валькирий должно располагаться сердце. — Точно, — вымученно улыбается Кэл. — Я-то знаю. С наступлением ночи людей становится меньше: завтра рабочий день, среда, рано вставать. Разговоры смолкают, бар наполняется тишиной, музыкальный автомат заканчивает играть последнюю песню. Кэл повторяет пиво, Джу все никак не может осилить бокал вина. — Значит, Ла-Пас? Джу отрывается от разглядывания алых разводов на чистом стекле и вглядывается в лицо Кэл, пытаясь вспомнить, о чем они говорили. — Отпуск, — поясняет та. — Мы обсуждали твой отпуск. — Точно. Нет, я еще не решила. Надо посмотреть, возможно, море и пляж — это то, что мне действительно сейчас нужно, но я бы хотела покататься на лыжах или освоить борд. А ты знаешь цены в сезон. — Финансист поджимает губы. — Есть места, где не так дорого, — замечает Кэл, количество пива в ее бокале стремительно уменьшается. — Безусловно. Я начну смотреть варианты через пару месяцев, когда буду точно знать даты. Пока я боюсь, что Хад не справится с тем количеством работы, которое на него рухнет, когда я уеду. Была мысль взять с собой ноутбук, но тогда отпуск превратится в командировку. — Джу улыбается, но это странная улыбка, за которой таится что-то большее, чем насмешка. Разговор продолжается, становится менее формальным, но не менее вымученным. Вино не действует, Джу все еще сидит как на иголках, Кэл пьет без меры. Раньше по вторникам они ходили в кинотеатры или на выставки, потому что в будние дни там всегда меньше людей, особенно ближе к ночи, теперь же вторники потеряли свою силу, превратились в обычные серые часы и минуты. Джу оплачивает счет, приложив платиновую карту. Деньги есть, их достаточно, Центр живет и дышит, растет и приносит плоды. Она с легкостью может купить себе туфли, которые ей понравились, или золотые серьги. Повод не нужен: ей хочется — и она делает. Убеждает себя, что лучший способ пережить расставание — это завалить боль внутри себя подарками. Множеством подарков. — Итак. — Кэл откашливается. — Можно мне проводить тебя домой? Отказы не принимаются, поэтому просто следуй за мной. — Ты ведь не знаешь моего адреса, — смеется Джу почти искренне. — Я умею добиваться своего, — пьяно усмехается Кэл, и Джу ей верит. Джу вызывает такси, и все полчаса поездки они молчат, соблюдая безмолвное правило не смотреть друг на друга. Одного бокала вина мало, чтобы Джу расслабилась, но мягкая тишина и негромкая музыка обволакивают ее, заставляя опустить напряженные плечи. Больше всего она боится, что Кэл попробует до нее дотронуться: прикосновения легко вызывают привыкание, когда начинаешь осознанно их избегать. Они останавливаются у красивого дома, тонущего в зеленых насаждениях. Удивительно, как хорошо растения сохраняются при переменчивой погоде и ледяных порывах ветра. Не то что Джу. Балансируя на краю пропасти, она смотрит на Кэл, и бездна прошлого сладко манит, умоляя сделать шаг навстречу. Кэл, конечно же, ждет приглашения. Предлога, чтобы войти, осмотреть неизведанную территорию, нарушить чужой покой своим присутствием. Она переминается с ноги на ногу, руки в карманах куртки, волосы уложены на затылке в красивый белый пучок. Требуется вся выдержка, чтобы достать ключи, открыть дверь и отвернуться. — Спасибо. — Единственное, что получается сказать. Язык окончательно прилипает к небу, когда Джу закрывает за собой дверь. Сердце гудит в ушах, пытается выбраться из груди, вернуться к своей второй половине. Это почти физически больно — сделать три шага от двери, разрывая оставшуюся связь. Память жжет легкие. У Кэл всегда были тысячи способов любить, но она упорно выбирала только один — разлуку.

/прошлое

Кэлидан Кольер думает, что Джу — это самый ценный дар судьбы, подарок, посланный с небес, награда за все испытания, что ей пришлось пройти. Смех Джульетты — как солнечные лучи, как яркое морозное солнце, как вспышки летнего света; она ужасно готовит мясо, ненавидит вареные овощи и все аспекты правильного питания, не разбирается в вине, никак не может выучить, какой сорт молока любит Кэл, и бывает ужасно заносчивой, но при всем при этом Кэлидан больше не видит себя без нее. Жизнь продолжается еще полгода, еще год, и за три месяца до их четвертой годовщины Кэлидан решается. Так бывает, когда рядом с кем-то начинаешь верить в то, что человек может быть создан не только для причинения боли. Руки, легко наносящие и парирующие удары, могут не только травмировать, тело не всегда должно быть украдено синяками и ссадинами, а она сама не должна пытаться соответствовать ожиданиям чужих людей. Джу занята на работе — Центр забирает у них все драгоценное время, но служит надежным фундаментом отношений, и когда Кэлидан заходит в ее кабинет, Джульетта самым терпеливым голосом объясняет кому-то по телефону возможности разделения депозитных счетов. Со стороны разговор кажется беседой психиатра и умалишенного, и Кэл терпеливо ждет, переминаясь с ноги на ногу, одна рука подозрительно спрятана за спину, вторая комкает клетку рубашки. Джу кладет телефон, провод закручивается в спираль, как воздух закручивается в грудной клетке, и ее лицо сияет, когда она смотрит на Кэл. Они не были бы созданы друг для друга, если бы Джу не знала. Она может не видеть цвет камней, не знать модель и имя ювелира, но Кэл готова поставить свое сердце на то, что она знает. И когда Кэл распахивается, разлетается перед ней, когда одно колено удерживает ее на земле, а на дрожащей ладони лежит бархатная коробочка — Джу начинает плакать еще до того, как произносит свое «да». — Выходи за меня. — И это не вопрос, это данность, очевидность, неоспоримая истина, это то, что им полагается иметь, это то, ради чего они живут, дышат и создают, это утро в одной постели, это субботы, окрашенные красным, это вселенная, что склонилась над ними. Кэл готова поверить в Бога, в судьбу, в связывающие нити, потому что женщина перед ней — это то, чего она впервые по-настоящему хочет. Нет никого в мире, с кем бы она хотела разделить свою жизнь. Никого, кроме Джу.

/настоящее

Кэл звонит в понедельник. И во вторник. И в среду. Она звонит каждый день в разное время, иногда по нескольку раз. Она начинают плохо — с одной минуты разговора, Джу кричит на нее и бросает трубку. На следующий день Кэл звонит снова, и минут становится пять — Джу снова плачет. Есть что-то странное в том, что она чувствует, что Кэл тоже на грани слез. Пять превращается в десять, потом — в пятницу, и в субботу — чертову субботу — они разговаривают полчаса. К понедельнику Джу впервые за год смотрит на экран смартфона в надежде увидеть знакомую фотографию на экране. Первой она не звонит никогда.

/прошлое

Джу спешит вниз, второй этаж часовни, крутые ступени, украшения из цветов. Подол платья зажат в дрожащих от волнения руках, волосы собраны в высокую прическу, украшены россыпью бриллиантов. Красивая свадьба, как из сказки, у Кэл бутоньерка в тон, кольца на пальцах, завтра самолет в Осло, лучший номер, красивый вид, фьорды, лыжи, любовь. Джу спешит вниз, первый этаж часовни, Хада держит ее свадебный букет, отец вытирает скупую слезу, Ребекка отчитывает распорядителя, кружевной шлейф стелется по земле, Джу выбегает в сад. Невеста, поет безоблачное небо; невеста, выстукивают каблуки туфель; невеста, думает Джульетта, улыбается всему миру, спешит, получив СМС, мимо гостей, цветов и каменных стен. Свадьба — это стол на двадцать гостей, дорожка из белого кирпича, повсюду розы и бегонии, a thousand years, thinking out loud, hold me. Свадьба — это ни минуты уединения, это ночь без Кэлидан, это фотографии с самого утра и суета, в которой нет времени на телефон. Джу останавливается перед перегородкой из сотен деревянных палочек и мерцающих огоньков. Раннее утро, солнце льет золото на макушку, отражается от розы на шее — еще одного доказательства их любви, переплетения судеб, большого сердца. — Нельзя видеть невесту до свадьбы, — выдыхает она. Сквозь небольшие пустоты она видит белоснежный смокинг Кэлидан. Выбирали вместе: четырнадцать магазинов, ссора, поцелуй, лучше я буду голой — тогда не женись на мне вообще. Кэл прислоняется спиной к перегородке и вытягивает руку так, чтобы Джу могла коснуться ее ладони. Свадьба — это бесчисленные традиции и маленькие ритуалы. Джу всегда была немного суеверной, Кэл всегда проклинала приметы, но сейчас они обе закрывают глаза, словно в доказательство того, что вселенная сделала все идеально. — Я и не смотрю, — усмехается Кэл. — Давай. Возьми меня за руку. Здесь никого нет, а если кто и увидит… Какая, к черту, разница? Это же мы. — Это же мы, — шепчет Джу, слезы скапливаются в уголках глаз, проливаются на белоснежное платье, размазывают тушь. Кэлидан сжимает ее руку в своей и чертит большим пальцем мягкие кружочки нежности. Они никогда не представляли себе такую жизнь, но теперь, когда они стоят в саду старой часовни, а до росписи остаются считаные минуты, — обе думают, что все эти бесчисленные ритуалы, обычаи, схемы и вычисления все-таки помогли.

/настоящее

Неделя — и суббота больше не кажется ей ничем, кроме обычного дня. Кэл ждет ее каждый вечер, и Джу может только догадываться, откуда она знает ее расписание и где коротает часы, пока Джу разбирается со срочными вопросами, требующими задерживаться в офисе. Они проводят вечера за пустыми разговорами о жизни, Джу вскользь спрашивает о боях, Кэл медленно прощупывает почву, задавая наводящие вопросы. Не думала, что ты оставишь мне мои счета. Что нового в Центре? Сколько вы уже отстроили? Кто-то же смотрит за нашей квартирой? Иногда, когда Джу остается одна, гнев внутри нее закручивается в тугие спирали. Медленно он поднимается из ямы в животе и толкается вверх по пищеводу, так что Джу приходится принимать таблетки от тошноты. Она злится на себя. Не только за секс на первой встрече, но и за бесчисленные упущенные возможности, когда она могла быть чуть более сговорчивой или чуть менее эгоистичной. Гнев заставляет впадать в крайности — либо она кричит, либо закрывает рот, чтобы не натворить глупостей. Раньше она могла болтать часами, находясь рядом с Кэл. Раньше ей надо было столько всего сказать, что, казалось, темы для обсуждений никогда не кончатся. Теперь слова стали невыносимо тяжелыми. Она говорит себе, что это пройдет со временем. Но время идет, и ничего не меняется.

/прошлое

Джу мягко целует ее в лоб, удовлетворенно откидываясь на подушки. Норвегия, Квитфьель, пятизвездочный лыжный курорт, пятый день их свадебного путешествия. Джу осваивает лыжи под руководством Кэл, падает каждые три шага, но упорно продолжает идти к своей цели. Октябрь — это смех и снег, надпись «молодожены» в роскошном номере отеля, горячая купель на балконе и секс, который не заканчивается. Кэл расслабленно лежит, ожидая, пока сердцебиение придет в норму. Джу пахнет морозом и таежными травами, а ее плечо служит подголовником. Кэл идеально вписывается в изгиб чужой шеи и утыкается носом во впадинку на ключице. Хаотичное переплетение конечностей. Две части головоломки, складывающиеся вместе. Все вокруг словно сделано для них, и судьба держит их на своих ладонях, крепче стягивая красными нитями. Кэл — это то, за что Джу хочет зацепиться, и удивительно, как легко оказалось найти в другом человеке то, что она искала всю жизнь. Нежность плавит и щебечет у них в груди утренними птицами; Кэл чертит линии на спине Джу одними кончиками пальцев. Все в порядке, обещают прикосновения. Теперь мы точно будем вместе. — Эй, — тихо окликает Джу. — О чем ты думаешь? Кэл что-то ворчит в ее плечо, закрывая глаза. Три утра, снежная Норвегия, линии фьордов за окном. Пять дней после свадьбы; четыре года вместе; девушка, невеста, жена. — Далеко отсюда до твоего дома? Рука Джу находит руку Кэл, переплетение пальцев — единственный ответ, который она получает. Проходит несколько минут, и Джу уже забывает о заданном вопросе, но Кэл вдруг приподнимает голову и говорит: — Часа четыре на автобусе. — Когда ты последний раз была у них? Кэл напрягается, но мягкий выдох, который издает Джу, успокаивает. — Семь лет назад. Позже Джу будет спрашивать себя, зачем решила это сделать. Возвращаясь в этот момент — в формирование Большого взрыва, в рождение черной дыры, — Джу будет задаваться вопросом, почему она сочла, что это хорошая идея. Но пока она думает, что это сблизит их еще больше. — Мы можем съездить к ним, — предлагает Джу, не чувствуя, как тихо подкрадывается смерть. Она не видит ее глаз, не чувствует кислого дыхания, не слышит звука разбитого стекла. Чистое сердце наполнено любовью и состраданием — и именно это в конце концов их и погубит. Кэл закрывает глаза и возвращается на чужую грудь. Джу не давит и не отстраняется. Она предлагает — и это ловушка, капкан, острые копья на дне ямы, прикрытой шелком. Они были вместе так долго — год, потом второй, еще один и еще, — что Кэлидан устала бояться. Расслабилась, перестала пытаться собирать разбитые кусочки себя, ослабила бдительность. Научилась говорить себе, что прошлое — это просто прошлое, и тени больше не кусают ее бока по ночам — теперь они знают свое место, засыпают под кроватью, не показываясь на глаза. Четыре года — большой срок, чтобы вспомнить, кто она на самом деле, и забыть, что у каждого решения есть последствия. Поэтому Кэл позволяет себя уговорить: мягкость голоса Джу обволакивает ее, любовь выстраивает щиты крепче стали. Ни одна из них еще не знает, какие будут последствия у этой катастрофы. Они так беспечны и легки, это шестой день их брака, девушка, невеста, жена, и нет никаких мыслей — только счастье, абсолютное, всепоглощающее, бесконечное. — Есть автобус на пять утра, — глухо произносит Кэл. — К девяти будем там. Катастрофа приближается медленно. Накатывает на берег, словно прилив, грозящий перерасти в цунами. Они крепко спят в объятиях друг друга, не подозревая, что их время безжалостно подошло к концу.