bones and birds // кости и птицы

■

Полгода, и Джу нащупывает нить в лабиринте. Они встречаются каждый день, вместе спят, ходят куда-то рука об руку, ведут себя как самая обычная пара. Это почти финал, но что-то внутри Джу все равно скребется и не дает спокойно спать. Есть черта, которую невозможно пересечь. Кэл не говорит о Центре. Джу не говорит об их квартире. Это игра для двоих: тени на стене не имеют имен, монстры под кроватью живут своей жизнью, зеркало отражает двойку вместо единицы. Дома у Кэл удивительно тихо и спокойно. Джу возвращается в комнату без отделки, в кухню без мебели, в мир без одиночества каждый вечер, просыпается в утреннем воздухе каждое утро. Кэл не позволяет ей уйти без чая, утреннего поцелуя и мягкого бормотания на ухо. Чаще всего это череда обещаний, в которые она почти даже верит. Субботы теряют смысл. Кэл дерется в то время, когда Джу спит — когда она думает, что Джу спит; Джу работает в то время, когда Кэл отдыхает — когда она думает, что Кэл отдыхает; и в конце концов счет побед и поражений тоже теряет смысл. Глубокой ночью все на поверхности: брызги звездного смеха, ленивый дождь за окном, жесткое постельное белье. У Кэл все еще одна подушка и одно одеяло, Джу наотрез отказывается что-то менять, потому что так она может прижиматься еще сильнее. Телефон, звонящий после полуночи, — плохой знак. Кэл спит, горячая, словно печка, Джу греет свои холодные ноги об ее, затишье перед бурей, комета летит, город накрывает тень, Кэл берет трубку, сонным голосом произносит: «Арден?» Разговор длится три с половиной минуты. Джу засекает — в три тридцать семь Кэл кладет телефон на пол и поворачивается к ней. Луна разбивает ее на фрагменты: Норвегия, Греден, шрам. — Отец умер. — Ее голос безжизненный и пустой, будто она говорит о плохой погоде на завтра. Джу прекрасно знает, что будет дальше. Она вмерзает в кровать, комкает ткань покрывала похолодевшими руками. От страха начинает знобить. Она ненавидит себя в эти моменты полного отчаяния и смирения — страх за то, что от нее снова уедут, первостепенен; смерть человека, который с радостью проломил бы ей голову, — нет. — Надо приехать на похороны, — медленно выговаривает Кэл. — Наверное. — Она садится, обнаженная и непокоримая, позвонки проступают сквозь светлую кожу, синяки вспыхивают черными бликами. — Я не знаю. Не думаю, что уезжать сейчас будет хорошей идеей. Но я слишком долго тянула с тем, чтобы забрать их. Кэл встает с кровати, складывает руки на груди, ходит со комнате. Спина — выгнутая парабола, мышцы пресса напряжены, открыты глубокие тени подвздошных костей. Тишина обволакивает дом, наполняет его духотой. Кэлидан открывает окно; они ложились спать под солнцем, а проснулись вместе с грозой. Потревоженные монстры пугаются уличного света, недовольно ворочаются под кроватью, шкала Рихтера показывает пять, дрожь чувствуется даже в воздухе. Джульетта начинает раскачиваться вперед-назад на кровати, думая, что же заберет у нее следующий толчок земли. Она ничего не сделала для Кэл. Она так и не открыла счет для ее братьев и сестер, не перевела туда деньги. Эта идея раскрошилась в голове, как песочное тесто под пальцами. Но у нее есть деньги, она может помочь — снять комнату, квартиру, дом, найти им места работы и учебы. У нее хватит сил и ресурсов, но все забирает снег. Кэл стоит к ней спиной, не произнося ни слова; Джу похожа на открытую рану, из которой медленно вытекает кровь. Страх выжигает сердце. У каждого своя охота на демонов. Кэлидан пора прекратить бояться теней, и единственное, что может сделать Джульетта, — больше не заставлять ее бегать от самой себя. Стены гудят, тени липнут к ладоням, лижут пальцы, «меня драться отец учил», глупая, глупая Джу, отчаяние прорастает сквозь кожу осколками бутылочного стекла. Когда в ней не остается ничего, кроме воспоминаний, Джу одним движением встает с кровати. Кэл настолько погружена в свои мысли, что не сразу замечает, как чужая ладонь скользит в ее собственную. Почему-то забота ощущается именно так — мягкими поглаживаниями между пальцев. — Езжай, — только и говорит Джу, и это первый раз, когда она просит уехать, а не остаться. — Так будет правильно. Кэл улетает следующим утром, когда Эдинбург купается в лучах солнца и первых признаках весны. Неделя тянется медленно, телефон Джу молчит впервые за сто с чем-то дней (она больше не может считать дни, это слишком даже для нее), и в ночь, когда Кэлидан должна вернуться, Джу приезжает к ней, а не в аэропорт, потому что сил на хороший конец не остается. Полтора года назад она сходила с самолета — заплаканная, сломанная, рассыпавшаяся по узкому трапу — и оглядывалась в надежде, что Кэлидан просто пересела на другой ряд. Она прождала в аэропорту шесть часов — простояла, неподвижно прислонившись к колонне, в ожидании, что Кэл прилетит следующим рейсом, разглядывала людей, всматривалась в цветные силуэты, но Кэл нигде не было. Она так и не нашла в себе сил вернуться в аэропорт, потому что еще один ее фрагмент остался вросшим в серую металлическую панель. Еще одна часть, которую она где-то потеряла. Еще одно воспоминание, которое — против ее воли — существовало в голове. Ступеньки дома, в котором находится квартира Кэл, холодные и мокрые. Нужно было взять ключи. Нужно было попросить дубликат. Не нужно было вообще сюда приезжать. Это все бессмысленно, Кэл не вернется, это просто еще один повод для побега. Джу не допускает мысли, что все было зря. Однажды она ждала шесть часов. Подождет еще немного. Дождь превращает ее кости в слякоть. Завтра она проснется с простудой и болью в спине и шее, но сейчас не время об этом думать. Такси подъезжает, грязь под колесами, лужи на асфальте, надежда, монстры, стекло; Кэл — белоснежное пятно среди серости города — почти выпрыгивает из него, делает четыре широких шага и останавливается перед Джу. — Эй, крошка. — Кэл улыбается немного устало, но искренне. — Где твой зонт? — Ты вернулась, — неверяще говорит Джу, поднимаясь. Вода течет по лицу — соленая, а не пресная, какой удивительный дождь. — Ты и правда вернулась… — Ты что, думала, я… — Кэл громко вдыхает. — Боже, нет. Нет. Конечно, я бы вернулась. Я же обещала тебе. Рейс задержали, я пыталась позвонить, но там метель, а потом мы взлетели, и мой чертов телефон — он просто вырубился, я хотела взять у кого-то, но решила, что лучше приеду, брошу вещи и сразу к тебе, черт, ты что, сидела здесь все это время?.. — Джу молча закрывает глаза, кивая, и зрачки Кэл расширяются, выплескивая воду через край. — Черт. Ты заслуживаешь кого-то менее отвратительного, чем я. Валькирия проводит большим пальцем по щеке Джу; прекрасная смесь нежности, удивления, ласки и замешательства, собранных воедино. — Пойдем домой, крошка, — говорит она. — Надо тебя согреть. Стоя под горячей водой, Кэлидан целует ее. Сверхновые звезды, солнечные вихри, вершина вселенной; валькирия пахнет мглой норвежского леса и горечью толченого янтаря, Джу почти стонет от близости родного запаха. — Я тебя не оставлю, — шепчет Кэл, слова смываются водой, остаются тенью на костях и белоснежных перьях. — Ты мне веришь? Джу кивает — быстро-быстро, потому что время может работать против них, оно может прекратить свое существование, перестать идти вперед, но Кэл все еще здесь — согретая паром и накалившейся водой, в мокрых джинсах и толстовке, а Джу в дурацком платье, подсолнухи на котором превратились в размокшие солнца. Наверное, они снова плачут; ледники рассыпаются, глобальное потепление, ушедшие на дно ледоколы. От льдин остается одно лишь крошево. Это начало всего.

■

Семь месяцев, и Джу не берет телефон. Ее нет в Центре, нет в любимой кофейне, нет ни в одном филиале клиники. Она испарилась, пропала, исчезла — съемная квартира пуста, вещи на месте, ноутбук переливается бело-голубой подсветкой, но ключей от машины нет, как нет и черной «Ауди» на подземной парковке. Кэл делает три круга по всем местам, которые знает, а потом сдается и едет в Сайтхилл. Пульс выстукивает под кожей давно забытый ритм, высокие ступени лестницы заставляют ее запыхаться, но когда она видит Джу, сидящую на своей сумке за три тысячи фунтов, сердце поднимается и падает, на мгновение выбивая дух. Джу издает странный звук — высокий и удивленный, словно увидела призрака, а потом спрашивает: — Что ты здесь делаешь? — Я искала тебя. — Зачем? Кэл теряется. — Ты не брала телефон, — нелепо отвечает она. — Ты как-то не брала его несколько месяцев, — отстраненно говорит Джу, не сводя взгляда с двери. — Не… — Я знаю. — Джу сводит кончики пальцев вместе и выгибает запястья. — Знаешь, я долго думала, почему все кажется таким нормальным, но все равно что-то не то. А потом поняла. Полтора года назад в соседней с ними квартире жили люди, теперь же там висит табличка «На продажу», покрытая слоем пыли. Кэл медленно выдыхает: они могут провести здесь вечность, и никто их не найдет. Валькирия медленно садится рядом с Джу на пыльный ковер и вытягивает ноги. Черная джинсовка успокаивающе шуршит, когда руки соскальзывают с пуговицы на манжете, которая еще пару часов назад расстегивалась с легкостью. — Я злюсь не на то, что ты натворила, когда была в моей жизни. Я злюсь на то, чего ты не сделала, пока тебя в ней не было, — продолжает Джульетта. Ее глаза кажутся почти желтыми в свете коридорной лампы. За последней чертой, которую они еще не пересекли, иллюзия отношений размывается, превращаясь в линии на песке. — Мне жаль. — Вот и все, что удается сказать Кэл. — Как часто ты будешь мне напоминать о моих ошибках? Джу поворачивает голову к ней, явно раздраженная вопросом. — Ты серьезно думаешь, что у меня нет на это права? — Есть. Конечно, есть. Ты можешь злиться и кричать, но уже прошло семь месяцев, и это большой срок, чтобы… — Чтобы что? — Я не знаю. Чтобы отпустить ситуацию? Джу неопределенно пожимает плечами. Не на все вопросы можно найти правильный ответ, это же не математика. Она думает, что это последняя попытка остановить торнадо голыми руками до того, как оно проглотит ее маленький кораблик с мечтой. — Слушай, да. Окей. Я виновата, я оставила тебя, а потом пропала, а потом вернулась. — Кэл находит нитку на ковре, обматывает ее вокруг пальца и держит так, пока тот не начинает белеть. — И ты злишься, и даешь нам шансы, и потом ты опять злишься. Я стараюсь, Джу. Я делаю все, что могу. Не затем, чтобы заслужить прощение. Я знаю, что это у меня не выйдет. Просто потому что это ты, и у меня к тебе все эти гребаные серьезные намерения даже спустя столько времени. Я все еще хочу быть здесь. Я все еще хочу выбирать, и я выбираю тебя. Джу молчит и смотрит на дверь, не отводя глаз. Обездвиженная, обезличенная. Корабль несется по волнам, везет на себе груз — четыре года, четыреста один день, семь месяцев. Время легко ломает его парус, приближая шторм. — Знаешь, там, в этих поездках, я пыталась не думать об этом. Пыталась отрицать и загонять как можно глубже, — тихо произносит Кэл, хотя даже не уверена, что ее слушают. Слова остаются стеклом в горле. — Там были хорошие люди, которые оставили хорошие воспоминания. Рассвет в горах или катание на лыжах в одиночестве, например… Но это неважно, потому что правда в том, что я все равно знала, что не смогу быть счастлива без тебя. И когда мир превратился в «а что бы она сказала», «что бы она сделала», «ей бы понравилось», я вернулась. Думала, может, увижу, как ты справилась с тем, что я с тобой сделала, может быть, у меня получится хоть как-то подуть на чувство прощения, что да — она счастлива, она живет, а я справлюсь как-нибудь, как угодно, но, черт, Джу, я не справилась даже на минуту. Я увидела тебя в баре, и… — Кэл качает головой. — Все полетело к черту. Это выглядит глупо. Они сидят на ковре, который ведет к их квартире, на невидимой дорожке из гравия и могильных плит, и смотрят на дверь, за которой хранятся похороненные заживо воспоминания. — Я не справилась, — говорит Джу слабым, глухим голосом. — У меня не получилось. — Нет. — Кэл кладет руку ей на плечо и тянет на себя. Ближе, ближе, еще — к плечу, к ключице, к запаху кардамона и красного перца, к точке отсчета, к началу конца. — Ты сильная. Ты справилась. Я тобой горжусь. Маяк, волна, кораблекрушение. Кэл расскажет ей позже о том, что все эти ночи, среди всех снов и страхов в ее голове всегда была Джу. Она грустно улыбнется, добавит: «Но ты и так знаешь это, потому что ты знаешь все обо мне и всегда знала», а потом они начнут стряхивать пыль с мебели, менять простыни на кровати и пересматривать фотоальбомы. Люди, которые созданы друг для друга, должны быть вместе. Тоска в их сердцах не позволит им поступить иначе. Джу встает с пола так, словно Кэл только что не говорила десять с лишним минут, преодолевая сопротивление стихии. Колени дрожат, но она уверенно делает шаг вперед. Последний из всех, что остались. — Ты куда? — Кэл тоже поднимается, отряхивает ладони друг о друга. — Домой, — прямо отвечает Джу, вытаскивая из сумки связку ключей. — Пора вернуться.

■

Время — вековая пыль, мрамор, стертый в порошок, алмазная крошка под ногами. Раньше воспоминаниям легко жилось во тьме — в старом доме никто не мог их потревожить, они мирно спали под костяными осколками почти два года, и даже цифры на счетчиках замерли, остановившись. Кэл впускает в квартиру свет, Джу наполняет ее звуками — радио играет часами, замолкая только в те моменты, когда им требуется побыть наедине, шипит кофемашина, подаренная Хадойей, бурлит чайная система, заваривая привезенный из Австрии чай. Звонит телефон, Кэл громко ругается: «Что такое доменный счет, что это за слова такие вообще, на, возьми, поговори с ними, я ничего не понимаю, я клянусь, если они не дадут им квартиру, я…» Джу молча берет мобильный из ее рук, спокойным голосом отвечает: «Да, мистер Ревиль?» — и чувствует, как Кэл льнет к ней со спины. Прохладный воздух раскрывает легкие, пока ангельские крылья сушатся на подголовнике кровати. — Ну, все, — говорит Джу, поворачиваясь и попадая в объятия. Вселенная укутывает их сотканным из звезд плащом. — В субботу поедешь смотреть квартиру. Ты точно уверена, что не хочешь жить с ними? — Они справятся. — Кэл проводит губами вдоль линии плеч Джульетты. Нежность, глупость, летний ветер, только они двое в старой-новой квартире. — Арден присмотрит за мелкими. Лето — это дни, в которые ответов наконец становится больше, чем вопросов, а зеркала не отражают оторванные друг от друга половины. В размеренном чередовании звука и тишины время перестает торопиться и сворачивается у ног темно-серой лентой. Они заново обживают дом и друг друга, день за днем позволяя себе быть чуть уязвимее, чем раньше. В конце их нового года совместной жизни Джу начинает задумываться, что, возможно, им пора перестать откладывать последний незавершенный разговор. Кэлидан рассуждает о работе — возвращение в Центр напоминало капитуляцию, а не триумф, — сетует на дежурных врачей и булочную, в которой опять подняли цены. Джу слушает вполуха, задумчиво дотрагивается до шрама на груди Кэл, рисует на нем ромбики, круги и овалы, и валькирия отвечает мягким ворчанием. Они медленно перемещаются на кровать. Развалиться на плюшевом пледе, тянуться за медленными, неторопливыми поцелуями, оттягивать горловину футболки, чтобы дотронуться до точки мягкого, устойчивого пульса. — Как думаешь, — слегка дрожащим голосом говорит Джульетта, — а мы справимся? — М? С чем? Разнеженное божество лениво приоткрывает глаза. Джу высвобождается из объятий и вскакивает с кровати. Кэл наблюдает, как она тянется к сумке, долго роется в ней и наконец достает оттуда бархатный мешочек. Они обе знают, что в нем. Якоря, украшенные сапфирами, закругленные платформы заземления, гравировка на внутренних сторонах. Последний, самый последний, страшный шаг. — Я думаю, нам пора. — Джу почему-то улыбается, говоря это. Давно простила, все тянула до последнего, ждала момента, ну когда же, когда, когда. Кэл не дышит. Она боится. Время затягивается стежком. Джу возвращается к кровати, держа на ладони два сине-золотых круга. Ее глаза сияют всепоглощающим летним солнцем, счастье на кончиках пальцев и волос, кольца сверкают, мир крутится, мокро, тепло и солено в глазах. — Ты готова? — одними губами спрашивает Кэл. Комната плывет; их окружает лес — кристально чистый, почти прозрачный; снег искрится под полуденными лучами. Здесь все: волна, берег, морозный песок, первый увиденный бой, первая ночь, первые следы на утомленной ночью коже. Место, в котором не было четыреста одного дня одиночества — их собственный островок безмятежности, — окружено защитой куда сильнее солевых кругов, и где-то на верхушках заснеженных гигантов небесный бог, смеясь, переплетает красные нити, навсегда связывая две души — так, чтобы больше не терялись. Когда Джу поднимает взгляд на Кэл, валькирия снова состоит из белоснежного света. — Да.

■

— Это тупая традиция. — Кэл закатывает глаза. — Я не собираюсь стоять и ждать, пока ты покажешься. Один раз это не прокатило. — Это хорошая традиция, — упрямо возражает Джу. — Так что замолчи и иди к гостям. — Чтобы твоя мать сожрала меня еще раз? Ты так этого хочешь, да? Признайся, тебе не терпится стать вдовой, даже не успев жениться. — Мы уже женаты. Два года, вообще-то. Правда, на один ты решила вспомнить свою холостяцкую жизнь… — Финансист закатывает глаза и подворачивает рукава белоснежного сарафана. Кэл приоткрывает дверь так, чтобы самым наглым образом просунуть голову в образовавшуюся щель. — Я признаю, что мой план и правда был дерьмовым, — смеется она. — Так что, я могу войти? — Ты уже, — вздыхает Джульетта. Платье струится по ее телу, серебряные звездочки на подоле блестят, когда она делает шаг к большому зеркалу. — И раз уж ты здесь — помоги с пуговицами. С победным криком Кэл залетает в комнату. Она даже не пытается выглядеть пристыженной или виноватой, хотя, по мнению Джу, она нарушила все законы природы, увидев невесту до свадьбы. И — вот забавно — когда валькирия медленно застегивает пуговицы чуть подрагивающими руками, ее щеки краснеют от волнения, как в первый раз. — Иногда я думаю, что было бы, если б я не залезла в твое окно, — бормочет она, оставляя крошечный поцелуй на плече финансиста. Линия, в которой они не вместе, больше не существует ни в одной из реальностей, но уголки губ Джу все равно опускаются, словно она посмотрела на раскаленное солнце. Между ними — крошечное пространство из пустоты, и Джу позволяет словам упасть именно туда. — Ты жалеешь? Кэл молча качает головой, чувствуя тонкий лед под ногами. Мы не разобьемся снова, думает она, мы обещали. Шутка судьбы: уходя и возвращаясь первой, Кэл знает, что Джульетта уйдет лишь один раз — и окончательно. Не делай этого, умоляют ее синие глаза. Не оставляй меня навсегда. Джу кладет руку на грудь валькирии, вслушивается в биение сердца и думает, что уснула бы, если бы простояла так еще несколько минут. — Ну и какая она — жизнь без меня? Год — это так много и так мало, год — это все и ничего, полотно вселенной и блеск сапфировых небес на их пальцах, год — это только начало. Кэл стоит перед ней в футболке и строгих джинсах — никакого смокинга и бутоньерки, все в этот раз так, как им хочется: лето, легкость и еще одно слово на «л», которое редко произносилось в их мире. — Неинтересная, — усмехается. — В ней нет халявного пива… и тебя. Джу смеется и берет Кэл за руку. Валькирия переплетает пальцы, целует Джульетту в уголок накрашенных губ. Я буду беречь тебя, шепчет, и ничто больше не разлучит нас. Даже снег? — спрашивает Джу. Даже снег, отвечает Кэлидан. А давай сбежим после церемонии, только мы и билет до Осло, там люди, глинтвейн, свет, птицы и кости, ты все равно хотела в отпуск, давай, поехали, ты мне доверяешь? Джу кивает. Конечно, она верит. Сапфиры не лгут, сердце стучит в груди, Центр снова состоит из двоих людей, собрать чемодан — четверть часа, не больше, успеют еще до официального начала. Кэл мягко водит подушечками пальцев по ее ладони, и Джу перехватывает ее запястье, подносит к губам и целует. Свет играет на их телах, раны срастаются, валькирия картинно говорит о задержке церемонии, о клятвах, о вечности вместе; скалы дрожат, лавины сходят с гор, но город надежно защищен от любых катастроф. Город, в котором живет любовь.