Надо же было не удержаться

Надо же было не удержаться. Я снова шёл в ларёк, чтобы купить сигареты. Путь мой был небольшой: от школы до крошечного, затхлого магазинчика, похожего более на искалеченную временем будку забытой собаки, было не более десяти минут ходьбы. Ларёк этот и правда напоминал дом старого пса — в нём едва умещался человек, встать во весь рост было возможно, но только по стойке «смирно». Возможно, я преувеличиваю, и это моя детская фантазия так исказила воспоминание. Но я хочу описать всё так, как видел это тогда. Я продолжу. Крыша его была ржавая и в некоторых местах прохудилась. Сверху на фасаде так называемого здания была вывеска с небольшими потускневшими буквами. Это было название магазина, которое я к сожалению не вспомню теперь. Помню только, что ровесники мои решили пошутить и оторвали букву «д», чтобы получить вместо приличного ларька некое сомнительное зданьице с названием матерным. Позже эти же мальчишки, карауля хозяина, дабы наблюдать его реакцию, затаились и из-за угла другого магазина покрупнее дожидались его прибытия. Их было человека три-четыре. Сильно стараясь не шуметь (что у них не получалось от предвкушения), постоянно затыкая и шипя друг на друга, отчего создавалось больше шуму, они безотрывно следили за ларьком: глаза их были настолько внимательны в этот момент, настолько пристально направлены на ларёк, что ещё бы мгновение и этот жалкий магазинчик встал бы и убежал от смущения, или рухнул тут же. Они были крайне возбуждены: казалось, что в этот момент они наконец позволили себе то, о чем и мечтать не могли. Наконец они осознали, что стали теми самыми подростками, старшеклассниками, которых нередко отчитывали в их школе перед другими учащимися: злые от рутинной, серой, неизменной жизни учителя считали это забавой крайней степени и всегда наслаждались, когда у хулигана наворачивались на глаза слезы и он скрывал их за поникшею головою своей, хотя и прикрывались воспитанием, мол, это в образовательных целях, и для самого хулигана, и для демонстрации, для учения младших — как делать не стоит, и что их ждет позор. Я слышал от продавщицы (мы хорошо знались с нею, так как жили неподалеку друг от друга, и район наш был маленький), что «этот нахал (владелец ларька) совсем меня не щадит, крыша, дырявая, в дожди мерзну, а он знает ведь что мне болеть нельзя, и что у дочери одна я осталась после смерти отца-то»… Она умолкала, видимо потому, что не хотела нагружать меня печалями своей жизни, либо я был не тот человек, которому можно было доверить трудности свои. Губы ее приподнимались в улыбке. Она улыбалась так мило и искренне, что можно было подумать в тот момент, что она никогда не знала горя, что она вот только родилась и уже сразу поняла что хочет всю жизнь свою провести в этом крошечном ларьке: глаза засветились на солнце, щеки порозовели, глаза заблестели. Я смотрел на нее и не мог оторваться, позабыв о том, что она сказала мне до этого момента. Казалось, ничего прекраснее я в жизни не видел. Будто она — произведение искусства, символ, олицетворение самого святого и прекрасного на всей Земле. У меня сильно кольнуло в груди. Больно. Но так приятно… Это сладкое чувство тоски, сдавливающей грудь. Оно проникает под ребра и расплывается по всей груди и животу, плавно подступая к горлу. Это чувство такое ноющее, болезненное, но такое родное, такое узнаваемое и желанное мною. Я давно его не испытывал. Мне резко захотелось рассказать всё это Натали: заверить её, что она Богиня, нет, что она лучше любых Богинь, что она — всё, что мне нужно в жизни, хотя я её даже не любил. Но потом меня как молнией ударило. Я заметил неожиданно для себя, что глаза её блестели не от сбывшейся мечты о работе в магазинчике, а от подступивших слез, которые она сдержать уже была не в состоянии, что щёки её розовели не от приятного смущения, а от мучающей её болезни. Солнечные лучики, так смело пробивающиеся сквозь крышу, освещали совсем глубокие зелёные глаза, оттенком напоминавшие когда-то сказочный лес, а большие чёрные мешки под глазами, так отчаянно скрываемые белоснежной пудрой, и тяжёлые веки, опухшие от постоянных ночных рыданий. Хотя, скорее, плакала она бесшумно, про себя, потому что до того любила свою маленькую дочку, что и без улыбки с ней провести ни момента не смела. А жили они в небольшой, но уютной однокомнатной квартирке неподалеку. Спали с дочкой на одной кровати и делили комнату с пушистым хвостатым зверем. Натали завела его совсем недавно, не смея отказать дочери в просьбе «купить котёночка, и чтобы пушистый был, я его чесать и гладить буду, и кормить». Тем более, ребенку приходилось часто оставаться дома одной, и хоть у неё было множество различных игрушек, они ей постепенно наскучили. Как и большинство девочек в её возрасте, она узнала об игре дочки-матери и решила сделать из этой игры нечто большее. Она серьезно и долго думала, мечтала о маленьком пушистом друге, о котором смогла бы заботиться, быть ему матерью и верным другом, и в отличие от большинства детей, тщательно подошла к этому вопросу. Один раз она даже пошла в детскую библиотеку, находящуюся напротив школы и спросила, есть ли у них журналы про воспитание детей. Библиотекарь не поняла и переспросила, а когда получила в ответ что-то вроде «воспитательства котят, ну же!», засмеялась и достала с верхней полки книгу «Как воспитать вашу кошку». Девочка неумело расписалась какими-то каракулями у библиотекаря в блокноте, в это время уверяя её, что она будет беречь эту книгу и вернет её в указанный срок. Маленькая Савия только поступила в первый класс и едва умела читать (хоть и знала весь алфавит исправно). Вот она выходит из библиотеки и сразу переключается на бег. Так ей радостно от того, что она сейчас узнает, как правильно воспитать кошку. Её радости нет предела, она чуть ли не задыхается от восторга. Сломя голову она чуть не сбивает прохожего, но ловко уворачивается и добегает почти до самого дома. Она уже запыхалась и решила присесть на лавочку и открыть книгу: так уж ей не терпелось. Но открыв ее, она ужаснулась: сплошной мелкий текст на всех страницах, и ни одной картинки! Для её маленького, наивного разума это трагедия, крах. Она все еще в надежде листала страницы, но единственная картинка, на которую она наткнулась, была в конце книги и означала логотип издания. Тяжело вздохнув, она вспомнила, что у неё есть мама, которая должна уметь читать, потому что «она большая и у неё много таких же книжек без картинок». С большой надеждой она поднималась тогда по лестнице домой… Вернёмся же в ларёк. Не знаю, и до сих пор понять не могу, что творилось в душе Натали в тот момент. Да, именно в душе, потому что я знал, что головою она давно уже всё поняла и приняла — она была умной, хоть я её совсем тогда не знал, но мне так казалось. После этого она поднимала свою голову и долго глядела в потолок, сквозь который сейчас пробивались яркие солнечные лучики вместо капель холодного дождя, так часто льющего целыми днями напролет в последнее время. Не знаю тоже, о чём она грезила тогда, да и думать об этом было сложно и слишком больно, да и незачем. Я так и стоял, смотрел на неё, не думая уже ни о чём. Я вздрогнул, когда она вдруг заговорила со мной. — Тебе как обычно? — она заметила мой странный взгляд, но не подала виду чтобы не смущать меня — это было в её характере, она была очень добра. Она уже не выглядела такой, какой я описывал её ранее. Сейчас она была обычной, продавщицей, отличающейся от остальных может только тем, что она была особенно со всеми дружна и мила. — Да, пожалуйста. Я сунул руки в карманы, нащупал 50 рублей монетами и отдал их Натали. Взамен она дала мне 5 сигарет марки не особо популярной, но и не самой худшей. Я всегда курил их, и она это знала. Я собирался уже было уйти, как она остановила меня. — Завтра, послезавтра не приходи — приедет начальник и пробудет весь день. Я не удивился такой новости, но немного опечалился. Конечно, она знала, что совершает преступление, продавая сигареты несовершеннолетнему мне, но она также знала, что если она не продаст мне их — я пойду в другой магазин и куплю их там. Не подумайте, что она была настолько бедна, что соглашалась на это каждый день за 50 рублей, нет. Ей было жалко меня, особенно сейчас, в это осеннее тоскливое, темное время, когда каждый день идёт дождь, такой ледяной и сильный. Она беспокоилась о моём здоровье, хотя не знаю, почему, ведь мы с ней толком и не были друзьями, и общались только когда я приходил за сигаретами. Видимо кроме дочери у неё никого не было, а любви её было настолько много, что она решила по-своему заботиться и обо мне. — Я понял. Тогда приду через два дня. В то же время, наверное. Я посмотрел на небольшие настенные часы, находящиеся в ларьке, прямо за тем местом, где сидела Натали. Сейчас было половина седьмого вечера. Она тоже оглянулась, посмотрела на время, вернулась ко мне и нежно улыбнулась. У меня снова кольнуло в груди. — Хорошо. Я буду ждать тебя… Казалось, она хотела ещё что-то добавить, но промолчала и немного смутилась. Я заметил это тогда, но не придал особого значения. Я постарался максимально дружелюбно и мило улыбнуться ей в ответ. — Тогда прощай, Натали. Береги себя. Я сам не понял, что сказал, и быстрым шагом пошел в сторону своего дома. По пути я сунул 4 сигареты в карман своей потрепанной джинсовки, а пятую я стиснул в зубах. Забыв о том, что сигарету нужно поджигать, а позже вообще забыв о ней, я так и дошел до дома с нею в зубах, а когда заметил это, она уже вся измокла и почти развалилась от дождя. Я бросил её в мусорку возле дома, и подумал: «Что это со мною?». Постояв под крыльцом ещё немного, я последний раз глубоко вдохнул запах дождливой осени, и уже предчувствуя вселенскую тоску, которая настигнет меня дома, поднялся по лестнице.