Каков отец, таков и сын

Шото с трудом может вспомнить свою жизнь без шрама. Это часть его, которую он ненавидит, и одна из тех вещей, что он не перенял от отца. Годы злобы и негодования, направленые на его унаследованные черты, и его самая большая неуверенность в себе — это та, которая не исходит ни от одного из его родителей. Это не что-то с чем он был рожден, она появилась позже в его жизни, после проявления его причуды и начала его тренировок. Она была нанесена человеком, которому он доверял и любил всем сердцем. Она больше не волнует его так сильно, как одиннадцать лет назад, но воспоминания всё ещё с ним, хотя в отличие от эмоций они притупились. Выражение лица матери и то, как они оба закричали, он помнит не так ярко, как-то, что он почувствовал, когда на левую половину его лица, на лоб, глаз и щёку полилась обжигающая вода. Это было очень болезненно и после этого его жизнь изменилась. Изменился не только он сам, но и всё окружение вокруг него. Его мать была отправлена прочь; пропасть между ним и его братьями и сестрой стала ещё больше. Его тренировки начали длиться дольше, а презрение к отцу росло. В течение шестнадцати лет его узнавали по шраму на лице. Его изображения были разбросаны по всему Интернету, чтобы их увидел весь мир. Людям не нужно было смотреть дважды, чтобы понять, что он — сын Старателя, мальчик с раздвоенными способностями и завидным общественным статусом. Конечно, он стеснялся, но на протяжении всего этого времени в нём жило странное, невысказанное, скрытое чувство гордости за такое несовершенство. Оно почти заставляло его чувствовать себя независимым, отдельным от своих семейных связей и своего происхождения. Оно заставляло его чувствовать себя выдающимся, что ему нравилось. Он получал определенный кайф от маленьких актов неповиновения, особенно от тех, которые, как он знал, его отец не мог предотвратить. Его шрам был частью его самого, и как бы Старатель не хотел иметь идеального сына, безупречную фигуру, он никогда не сможет устранить последствия ожога столь серьезного масштаба. Так что да, Шото старался как можно лучше, пока мог, но то, что его усыновил Айзава, полностью изменило мир, который он знал. Это открыло ему новые возможности, о существовании которых он и не подозревал, и свободу, о которой он и не думал. И хотя он любил своих биологических братьев и сестру, у него никогда не было возможности установить с ними прочные, близкие отношения. Он всегда заботился о них на расстоянии, и он знает, что у Фуюми и Нацуо есть связь, которую он наблюдал со стороны. Из всего того, чего он желал и о чем мечтал ночь за ночью, пока был заперт в своей бывшей семье, он никогда не ожидал получить второй шанс стать братом, не говоря уже о сыне. Удивительно, что может произойти всего за несколько месяцев. Шото бросает последний взгляд в зеркало в ванной, прежде чем выйти. Его челка расчёсана больше, чем обычно, и закрывает большую часть лица. Она немного заслоняет ему левый глаз, но он все равно видит достаточно хорошо, и это его не беспокоит. Он пробирается на кухню, ступая легкими шагами. Кацуки уже сидит за одним из концов стола, поскольку встает невероятно рано. Хитоши помогает на кухне, выглядя усталым, как обычно, собирая посуду возле Айзавы, который что-то режет на разделочной доске. Хизаши стоит перед плитой и разбивает яйцо на сковороду. — Утра, — приветствует Шото, выдвигая стул. Кацуки ворчит в ответ. Айзава поднимает глаза и подтверждает появление Шото, а Хитоши слегка улыбается, не отрывая взгляда от прилавка. Хизаши так внезапно оборачивается, что яичная скорлупа в его руке едва не разлетается. Он широко ухмыляется, как всегда энергичный. — Шото! Шото внутренне морщится от излишне громкого приветствия и подавляет желание заткнуть уши. Он слегка улыбается при упоминании своего имени. Хизаши всегда был самым восторженным из всех, и его обычная слишком веселая речь была очень милой. Они с Эри помогают уравновесить унылое настроение трёх других членов семьи, и Шото благодарен им за это, как бы не болела голова от постоянных криков. Ему приятно видеть, как Эри перенимает привычные манеры и особенность Хизаши, учитывая, что она из такого места, которое не сравнится даже с прошлым самого Шото. Он бесконечно рад, что она научилась выражать свои мысли и делает замечательные успехи, потому что по опыту знает, что нелегко открыто делиться мыслями и эмоциями, когда в другом месте, в другое время такие вещи считались неприемлемыми. Он сам испытывает трудности с этим, даже сейчас. Он знает, что Кацуки и Хитоши тоже. За те месяцы, что они были братьями и сестрой, характер и отношение блондина значительно смягчились, после того как он понял, что нет необходимости защищаться и быть готовым возразить в любой момент, но Шото лучше других знает, что сдержанность — это не то же самое, что доверие. Им ещё предстоит пройти много миль, но для этого есть всё время мира. Хитоши всё тот же спокойный, скромный человек, каким он был всю свою жизнь, но теперь он кажется более спокойным по отношению к себе и своему окружению. Он кажется счастливее, даже если не говорит об этом вслух. Есть негласные договоренности и понимание, взаимность и солидарность, даже когда это происходит в полной, абсолютной тишине. Шото благодарен за то, что все они достигли прогресса. Он знает, что и он тоже, но в его шраме всё ещё есть что-то, что беспокоит его так, как никогда раньше. В последнее время он всё чаще и чаще обращает внимание на то, что его кожа в этом месте грубая и неровная, что сильно контрастирует с остальным лицом. Теперь, когда ему больше не нужно проводить свои перерывы и выходные со Старателем, странное удовлетворение, которое он испытывал от того, что его ожог дает ему независимость и непохожесть, начинает исчезать, и всё, что осталось — это его сомнения в себе, его неуверенность в том, что он выставлен на показ. Ему не нравится, что люди, которых он не знает, могут определить его по шраму, потому что теперь он напоминает ему о том человеке, которым он был раньше — человеке, которого он до сих пор не смог полностью изменить. В настоящее время его шрам служит не столько уникальным знаком, сколько напоминание о детстве, о котором он предпочитает не вспоминать. Кацуки, должно быть, сразу замечает его обескураживающее поведение, потому что он шлёпает Шото по запястью, когда тот тянется вверх, чтобы убрать часть своих красных волос назад к лицу — пряди падают обратно на свой обычный пробор. — Перестань так делать, — отчитывает Кацуки, быстро хватая Шото за голову. Ладонью он треплет недавно уложенные волосы мальчика. Как только его отпускают, Шото с притворным раздражением хмыкает и проводит пальцами по локонам, пытаясь их расправить. Кацуки наблюдает за этим с нескрываемым весельем. — Я не знаю что сегодня случилось с твоими волосами, — комментирует он, глазами осматривая голову брата. — Но это выглядело странно. «Можешь сказать, что я пытался замаскировать ею свой шрам?» с горечью думает Шото. На самом деле он предпочитает сказать что-нибудь попроще. — Ага, может потому что ты всё испортил. Кацуки фыркает. — Если бы. Если честно, я сделал так, чтобы это выглядело лучше, чем раньше. — Хорошо, — размышляет Шото. — Ты должен сделать это и со своими волосами. Немного что-то измени. — Мои волосы в полном порядке, спасибо большое, — отвечает Кацуки, приглаживая их. Колючие, светлые локоны тут же снова поднимаются. — Кроме того, они навсегда останутся такими. Никакие укладки не могут отменить генетику. Кацуки слегка хмурится от своего нечаянного намека на мать, но он не выглядит по-настоящему расстроенным. Он всё ещё смиряется с потерей титула единственного ребенка, теперь, когда он поселился в новой семье, но это бесконечно лучше, чем жить с одним жестоким родителем и другим праздным, вседозволяющим. Он выныривает из своих мыслей, когда Эри входит в кухню, огибая угол. Она смеётся и бежит к Кацуки, который оказывается ближайшим в поле её зрения. Ей удается обхватить руками торс блондина, и она улыбается, глядя на него. — Доброе утро, братик! Губы Кацуки при этом подрагивают. Он легонько поглаживает её по голове. — Доброе утро, сестренка. Если кто и способен смягчить его неровные края, так это она. Своей детской невинностью и милым присутствием Эри способна успокоить и развеселить практически любого человека в любых обстоятельствах. Она может проложить себе путь в сердца незнакомых людей так же легко, как и тех, с кем она уже знакома. Это особенная черта, которой Шото восхищается. Эри двигается вдоль стульев, чтобы обнять и Шото, а затем пробирается к стойке, где стоят их родители и Хитоши. Первым её замечает Хизаши. Он бросает лопатку на сковороду и бежит к светловолосой девочке, подхватывая её на руки. С криком «Эрииии!» он подбрасывает её в воздух, а затем ловит, заключая девушку в свои надёжные объятия. Она хихикает, зарываясь лицом в его фартук. — Она здесь? — спрашивает Айзава, бросая мимолётный взгляд через плечо. Он ставит тарелку в раковину. — Замечательно, мы можем начать завтрак. Хитоши, в отличие от Айзавы, выглядит гораздо более воодушевленным её появлением. Хизаши охотно передает её, когда он просит. Хитоши подводит её к столу и усаживает на отведенное ей место. — Что хочешь выпить? — спрашивает Хитоши, направляясь к холодильнику. Эри останавливается и раздумывает несколько секунд, прежде чем твердо заявить «Апельсиновый сок». Хитоши берет контейнер и стакан из посудомоечной машины, чтобы подать его ей. — Хизаши, я же говорил тебе не оставлять еду без присмотра, когда готовишь, — окликает Айзава с плиты, выливая на тарелку частично подгоревшее яйцо. Хизаши ставит несколько мисок с мисо-супом в центре стола. Он поворачивается лицом к Айзаве с широко раскрытыми глазами. — Я забыл об этом! — восклицает он, бросаясь к нему. — Я приветствовал Эри; разве можно меня винить? Айзава вздыхает и подталкивает тарелку в его руки. — Все в порядке. Яйцо было спасено. — О! — Хизаши осматривает блюдо. — Тогда я съем его. Это справедливо. Айзава выключает газ и забирает у Хитоши упаковку апельсинового сока, когда тот возвращается, чтобы вернуть её в холодильник, приглашая его сесть. Эри ждёт, пока все соберутся вокруг, чтобы высказаться и задать вопрос, который не выходит у неё из головы со вчерашнего вечера. Она знает, что у её братьев нет школы ни сегодня, ни завтра, так как вчера была пятница. — Что мы будем делать? — спрашивает она между глотками своего напитка. — Мы все сегодня не заняты. — Шота? — спрашивает Хизаши, кивнув в сторону их дочери. Темноволосый мужчина отвечает мгновенно. — Я не хочу куда-то идти. — Может пойдем в парк? — спрашивает Эри, свесив ноги со слишком высокого для неё стула. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста? Она усвоила, что если она продолжает настаивать на своих просьбах, то в итоге они всегда выполняются. Ни один из её отцов никогда не говорил ей «нет», но она приберегает свои вопросы для того, чего хочет больше всего, в любом случае. — Шота, если девочка говорит, что мы идём в парк, значит, мы идём в парк, — говорит Хизаши. Айзава пожимает плечами. — Хорошо. — Да! — кричит Эри, тыкая ложкой в кусок тофу в супе. — Будет весело!

***

— Будет весело для детей? — спрашивает Айзава, его лицо наполовину скрыто за шарфом. Он наблюдает за Эри, бегущей через открытое поле в сторону, где находится игровая площадка. Хизаши бежит за ней, вызвавшись быть контролером. — Ну что тут может быть невеселого? — говорит Кацуки, указывая на крошечную крышу, которая нависает над каркасом, прямо рядом с горкой. — Я уверен, я смогу забраться на самую вершину и прыгнуть прямо на брусья для обезьян, не потеряв равновесие. — Нет, — возражает Хитоши. — Не тревожь шестилетних, Кацуки. — Я могу заранее сказать им отойти. Все мелкие слушаются, когда я отдаю им приказы. — Эри не слушается. Не когда ты говоришь ей не делать что-то, — обращает внимание Шото. Кацуки обдумывает это. — Да, ну, малышка умная. Больше, чем остальные. — Конечно, она умная, — говорит Айзава. — Она ваша сестра. — Она учится у лучших, — соглашается Кацуки, называя их шестерых семьей. — Чертовски верно, — отвечает Айзава и Шото может сказать, что он выглядел гордым, когда произносил эту фразу. Кацуки указывает на большой участок травы. — Какая пустая трата места. Здесь так много зелёного, что у меня болят глаза. — Почему бы тебе не пойти и не пройтись по нему, чтобы он перестал быть пустой травой? — сухо спрашивает Хитоши. — Ха. Это скучно. Почему бы нам не провести спарринг? Я могу помочь тебе улучшить ближний бой. — Я в порядке, спасибо. Кацуки наклоняет голову, его губы расплываются в ухмылке. — Ты не смог победить Деку на спортивном фестивале первого года, а он даже не использовал свою причуду, когда вышвырнул тебя за пределы поля. Ты хочешь лучшую попытку этой весной или снова провалиться? Хитоши прищуривает глаза. — Хорошо. Давай проведем спарринг. Видимо, Кацуки добился своего. — Тогда поторопись. Шото наблюдает за ними, когда они выбегают на открытое место в поле, держась на расстоянии от прохожих. В какой-то момент Хитоши мчится на Кацуки, и едва успевает избежать мстительного толчка со стороны блондина. Это быстро перерастает в полноценную драку. Шото решает присесть на соседнюю скамейку, и Айзава следует его примеру. — Так, — начинает мужчина, смотря на Шото. — Что было этим утром? — Хм? — бормочет Шото, опуская взгляд на свои кроссовки. Чёрт. Видимо, Кацуки не единственный заметил. Айзава не из тех, кто легко опускает руки, и он проницателен. Если он за что-то зацепится, Шото точно не сможет избежать разговора. У них в семье есть негласное правило, в основном среди детей. Если кто-то подозревает кого-либо из братьев и сестру в чём-то, даже если это что-то незначительное, он обязан либо рассказать об этом родителям, либо попытаться провести беседу с этим человеком. Это хорошо продуманная система. Шото не будет отрицать этого, но бывают моменты, когда он предпочитает держаться в стороне. К сожалению, ему никогда не удавалось сделать всё по-своему. — Ты знаешь, о чём я, — говорит Айзава, его слова обдуманные и побуждающие к действию, но не угрожающие. — Ты странно себя вел этим утром. Шото ковыряется в ткани джинсов. Нет смысла пытаться делать вид, что ничего не произошло. — Да. — Ты бы хотел поговорить об этом? Вопрос сформулирован таким образом, что Шото знает: независимо от того, что он ответит, это его прерогатива. Он может согласиться или возразить, и Айзава всё равно примет его ответ. Он думает о всех тех случаях, когда ему доводилось вести подобные беседы с этим человеком. Возможно, Айзава не склонен к слащавой сентиментальности, но он может быть понимающим и отзывчивым, даже если не всегда показывает это внешне. Он всегда был рядом, когда Шото обращался к нему за помощью, и он оказывает эту услугу всем, кто в ней нуждается. Шото доверяет ему. Он это знает. Вопрос только в том, насколько он готов открыться. И он считает, что сейчас он готов как никогда, поэтому и затронул эту тему. — Я бы хотел, — говорит Шото. — Хорошо, — признает Айзава. — Что у тебя на уме, ребенок? — Я… — Шото прерывается, пытаясь понять, как передать это словами. Нет простого способа сказать, что он хотел бы выглядеть нормально. Незаметным, как и весь остальной мир. Незапятнанным, таким, каким он должен был быть всегда. — Ты думаешь, мой шрам делает меня менее похожим на него? Вопрос прозвучал не совсем так, как он хотел, но этого будет достаточно. Он не хочет превращать их беседу в нечто более серьёзное, чем нужно. Он не хочет навязывать свои проблемы Айзаве, поэтому довольствуется тем, на что можно ответить позитивно и обнадеживающе. Темноволосый мужчина растерянно смотрит на него. Ему не нужен контекст, чтобы знать на кого сылается Шото, когда говорит «него». — В плане внешности — возможно. Но вы отличаетесь и во многом другом. Шото закусывает губу. — И как же? — Для начала стоит обратить внимание на ваши личные качества. Старатель слишком решителен, что делает его наглым, напористым и самодовольным. Ты упорен, но проявляешь это только тогда, когда это необходимо, и никогда не подталкиваешь никого подняться выше. Тебя устраивает стоять на равных. Шото никогда не смотрел на это с такой точки зрения. — Разница в том, как мы действуем? — В том, как вы выражаете свои амбиции, если быть точным. — Возможно, это и так, — нерешительно начинает Шото. — Я думаю, что общественность всегда будет видеть во мне его сына. — Это не обязательно означает, что они видят в вас одного и того же человека, не так ли? — Нет… но это означает, что они связывают нас. У них есть ожидания. — И я не сомневаюсь, что ты оправдаешь их. Ты превзойдёшь их. — Я не хочу оправдывать чьи-либо ожидания, — возражает Шото. Он так долго пытался вырваться из оков чужих идеалов, но его засунули в ещё большую клетку. Это плен, в той или иной степени, и это всё, чего он не хочет. — Живи в соответствии со своими собственными. Я знаю, что у тебя есть цели, так сделай это для себя, — говорит ему Айзава, пересаживаясь на скамейку, чтобы лучше видеть его лицо. — Ты станешь великим героем. — Что всё это значит? Старатель — великий герой в глазах общественности, но для меня это ничего не значит. — Вот почему я говорю тебе придерживаться своих убеждений. Только твоё мнение имеет значение, не СМИ. Так или иначе, если ты действительно станешь лучшим, то при упоминании имени «Тодороки» ты будешь первым, кто придет кому-то в голову, а не твой отец. И… Шото? — Да? Айзава указывает на правую сторону своего лица. — Шрамы классно. Мы похожи.