Противоположности

      Много вещей в этом мире имели свои антиподы. Солнце — Луну; черное — белое; радость — печаль; открытость — замкнутость. Было бы полной глупостью думать, что люди были исключениями. Что люди не имели своих противоположных частей на свете. Каждый предпочитал считать себя неповторимым, особенным, целостным. Разве это не так?       Фремине давно понял, что его антипод находился не так далеко от него. Буквально рукой подать. Он предпочитал не распыляться на лишние разговоры, не перегружать себя общением с людьми. В какой-то степени Фремине людей боялся и опасался. В конце концов, у него уже был негативный опыт столкновения с людскими жестокостью и безразличием — улица многое ему показала. Фремине закрывался от людей, прятал глаза и предпочитал не высовываться. Его работа была спокойной, проходившей в полном уединении. Только он и соленые воды морей.       Его антипод был совершенно другим. Шумным, требующим к себе внимания, не лезущим в карман за словом. Если Фремине предпочитал держать руки при себе и не трогать ничего лишний раз, то Лини — этот несносный во всех отношениях Лини — всегда руки расправлял, будто стараясь обнять весь мир, задирал высоко подбородок и улыбался во все зубы. Лини говорил в полный голос, смеялся от души и флиртовал со всем, что только могло двигаться. Лини не хватало внимания в детстве, и теперь он требовал все внимание Тейвата для себя одного.       Это было удивительно. Вот так провести добротный кусок своей жизни с полной своей противоположностью. Лини вызывающе одевался, подводил глаза и выбрасывал карты из рукавов; Лини вечно ко всем подряд прикасался; Лини разбрасывался комплиментами без раздумий; Лини — ходячий кошмар социофоба. Линетт устало вздыхала, но спускала брату все с рук. Она могла бы собирать чужие взгляды, но предпочитала не тягаться с Лини — ему, все же, чужое восхищение было жизненно необходимо. Лини был как неугасаемое пламя, и именно это пламя… Фремине ослепило. — Выглядишь так, будто о чем-то снова глубоко задумался, — прозвучал чужой голос. В этом голосе слышались смешинки, кипела сама жизнь. — Не поделишься своими тяжкими думами?       Прозрачно-голубая вода накатывала на песчаный берег, оставляя после себя мокрый песок. Перебегали с места на место крабы, боясь встречи с хищными прибрежными птицами. Светило высоко в небе яркое солнце. Лини лежал прямо на песке, закинув руки за голову. Ему будто совсем не было страшно обгорание от опасных лучей, а ведь его кожа была слишком бледной и находилась под угрозой в такую погоду. — Гадаю, зачем ты сюда явился, — спокойно ответил Фремине, отводя взгляд.       Вода всегда его успокаивала. Ему казалось, что просто смотря на море, он мог избавиться от всех душевных терзаний. И говорить так всегда было проще. Он любил воду до того сильно, что боялся однажды не всплыть на поверхность. Остаться где-то там, в далеких глубинах, где холод сковывает запястья и лодыжки, и слышно становится только пение пухленей. — А если я скажу, что просто соскучился по тебе? — засмеялся Лини, приподнимаясь на одном локте. — Ну же, удели мне немножечко своего времени? Я тебя так долго не видел! Целый день прошел, а кажется, что столетие пролетело. Моя душа болит и требует твоего общества, Фреми.       Фремине усмехнулся. Часто у него всплывал один вопрос: а Лини хоть раз получал аналогичные ответы на свой флирт? Сколько Фремине знал Лини, на его флирт люди обычно неловко посмеивались и спешили как можно скорее скрыться. Бедный Итер, видимо, впервые с таким столкнувшийся, сбежал чересчур поспешно, сияя красными-прекрасными щеками и ушами. — Боюсь, ты выбрал неподходящий момент. Меня ждет работа, — произнес Фремине, и Лини, как он успел заметить, закатил глаза. — Но если подождешь, то мы можем вместе дойти до дома, и все мое оставшееся время на сегодня будет принадлежать одному тебе. — Оу. То есть, да, конечно, — отчего-то сбился Лини. — Сколько тебя потребуется прождать?       День был откровенно скучным. Фремине редко позволял себе болтать лишнее. В конце концов, и «Отец» ценила его за молчаливость. Но иной раз хотелось взять, сказать что-нибудь из ряда вон выходящее и посмотреть на чужую реакцию. Фремине ценил спокойную жизнь, но даже ему иногда становилось тоскливо. Он не завидовал Лини, не хотел быть похожим на него. Но так или иначе, даже противоположности перенимали качества друг друга, если находились рядом продолжительное время. Фремине не хотел внимания всего мира. Ему нужен был всего один человек. — Максимум два часа, — улыбнулся Фремине, поправляя рукава своего водолазного костюма. — Для тебя ведь это не составит труда? Ведь ты так соскучился, Лини…       Он не рассчитывал получить ответ. И не получил. Лини кивнул как-то неопределенно, прикрыл лицо ладонями от солнца и глубоко вздохнул. Так или иначе, а больше на него Фремине не смотрел. Он шагнул вперед, прямо в накатывающую теплую воду, и совсем скоро скрылся в глубинах с головой.       Возможно, это началось уже давно. Фремине видел мало людей, светивших настолько сильно. У него самого всегда мерзли руки, и на улице от этого проклятия природы становилось только хуже. Он не знал, какого бога благодарить, но кто-то же ему послал Лини. Теплого, веселого, казалось бы на первый взгляд — беззаботного, но на самом деле трудолюбивого. Лини мог его даже не трогать, а все равно согревать так, что мозги закипали.       И как же Фремине было обидно, когда незнакомцам Лини говорил, что тот не слишком разговорчивый. Фремине был не против поговорить, он хотел без стеснения смотреть в чужие глаза, но каждый раз краснел так сильно, что и слова все терялись. Он не любил компании других людей. Это было правдой. Но всегда были исключения. Он не мог никому открыть своего сердца. И это пока не требовалось. Заметив его странное состояние, хозяйка Дома Очага позвала его к себе. Это был первый раз, когда он остался с ней наедине. Внешне холодная, она оказалась по-своему милой. — Фремине, дорогой мой, мне больно смотреть на тебя, — полушепотом говорила она, поглаживая юношу по светлым волосам, будто стараясь успокоить и расположить к себе.       А Фремине, осиротевший в самый неожиданный момент ребенок, потянулся к ней навстречу. Он лежал головой у нее на коленях, прикрыв глаза, поджимал губы. Тонкие короткие пальцы перебирали волосы по пробору, иной раз собирая небольшие косички и тут же их расплетая. — Мальчик мой, поделись со мной тем, что тебя гложет… — продолжала она, мягко улыбаясь. — Мне кажется, что я тону… — ответил он беспокойно.       Не нужно было больше ничего говорить. Она и без того все поняла. Он не хотел этого разговора, но все уже случилось. — Если подойти близко к огню, можно обжечься, Фремине, — шептала Арлекино, будто по-матерински. — Твоя природа — лед, дорогой. Коснись пламени неаккуратно — и растаешь. Ты хочешь согреться, но огонь слишком силен для тебя. Так тебе кажется? — Фремине молчал, кусал щеки изнутри. И гулко в груди билось сердце. — Твои переживания напрасны. Это не тот огонь, что убьет тебя. Не стоит ли попробовать? Если не получится — я всегда рядом с тобой.       И тогда Фремине кивнул. Этот огонь обжигал ему пальцы, отпечатывался на сетчатке. Он прикрывал глаза, и видел чужой образ. И ему казалось, что не было сил делать даже не первый шаг, а хоть какое-то движение. Лини светил, Лини горел, а Фремине грелся и медленно таял.       Он любил воду, потому что под водой можно было спрятаться. Отвлечься на работу, заплыть туда, где не пробивался ни один солнечный луч. Он остужал свою голову, потому что сам уже не справлялся. Он откровенно устал смотреть на то, как Лини подбивал клинья ко всем подряд. И он с этой его привычкой будто бы смирился. Будто бы.       Фремине ожидал никого не увидеть на берегу по возвращении. Но солнце уже прошло по небосводу чуть дальше, заставило тени стать длиннее. А Лини все еще был на своем месте. Тренировал новый трюк с картами, хмурил брови, но все еще ждал. Они бы все равно встретились дома вечером, но он предпочел остаться. После глубины руки и ноги были холодными и будто не хотели слушаться, но теперь стало отчего-то очень-очень тепло. — Вернулся? — улыбнулся Лини, собирая карты в стопку.       Волны все еще накатывали на берег, шипело море, срывались вниз с волос и костюма струи воды. Фремине улыбнулся, уселся рядом с Лини на песок. — Как видишь, море не забрало меня, — пожал плечами Фремине, не зная, шутил ли он вообще.       Вдруг Лини перехватил его за подбородок, чуть прищурился, и ресницы отбросили длинные тени на его щеки. У Фремине в горле тут же пересохло. Несколько долгих мгновений Лини его рассматривал, чтобы затем тихо хмыкнуть. — Губы совсем посинели. Тебе обязательно нужно брать с собой меня, чтобы я мог тебя согревать. А то вон какой холодный. Целоваться с тобой таким точно не слишком приятно. — Язык Лини — помело. Лишь бы что-то сказать, а уж какой смысл это будет в себе нести — дело десятое. — У тебя есть доказательства или же все на уровне теории? Если ты так уверен, то должен проверить и доказать свои умозаключения, — проговорил Фремине, смотря прямо в глаза Лини.       А у того приподнялись брови, расширились зрачки от неожиданности. Он тут же убрал руку, отвел взгляд. Как Фремине и предполагал — этот флирт никогда не имел под собой какого-либо основания. Лини никогда не ожидал, что на его выпады кто-то да ответит. А Фремине чувствовал кончиками пальцев, как пламя жжет его. Как он и тонет, и плавится, и горит, и слепнет. Арлекино оказалась все же не права. Лини был ему не по зубам. Лини был не для него. — Ты сегодня странно себя ведешь, — неловко засмеялся Лини. — Ты хорошо себя чувствуешь?       Крах. — Честно говоря, просто ужасно, — не стал скрывать Фремине.       Вокруг Лини всегда было так много красивых и приятных людей. У него было так много поклонников, что нельзя было и сосчитать. У Лини был колоссальный выбор. Куда Фремине тягаться с другими? Его глаза зачастую были закрыты челкой, из-под которой виднелись дурацкие веснушки. Его тело было не таким сложенным, как у других. Его характер был слишком… слишком. Фремине чувствовал, как теперь собственные комплексы давили ему на плечи. — Я заметил, — улыбка не сходила с лица Лини. Он придвинулся чуть ближе, и теперь его вещи мокли от соприкосновения с влажными песком и костюмом. Фремине не сразу понял, что его ладони оказались в руках Лини, и что тепло стало гораздо ощутимее. Сверкал пиро Глаз Бога, грелись пальцы. — Возможно, я не до конца понимаю… Дай мне подсказку, Фреми?       Фремине сплел их руки крепче, опустил ресницы. Впервые он поставил все, что у него было. Лини протяжно выдохнул, склонил голову набок. — Ох, а я уже думал, что мое сердце будет разбито. Все же, посмотри на себя, Фремине. Такой холодный и снаружи, и внутри, такой красивый и такой хрупкий, как тонкий кусочек льда. Ну как мне было подступиться к тебе, не боясь обжечь? — Лини говорил тихо, разве что шум волн не перебивал его. Щеки против воли покраснели от смущения. — Теперь мне нечего бояться, правда ведь?       Лини мастерски умел обводить людей вокруг пальца. Ему ничего не стоило заговорить кого угодно. И в этот раз он снова применил эту свою поистине волшебную способность. Снова умело отвлек. Фремине поднял взгляд выше, и в ту же секунду Лини подался вперед. Губы закололо от жара, сияние будто стало ярче. Фремине растаял и тут же закипел.       Лини совершенно не умел целоваться. Чуть ли не наугад тыкался губами, хмурил брови. Фремине отчего-то ощутил небывалый прилив радости, настоящего воодушевления, легкости и… Еще большей влюбленности от неожиданной взаимности. Также неумело он поцеловал в ответ, легко мазнув влажными солеными губами по чужим. Лини по-настоящему пылал. Он отстранился, но не отвернулся, показывая свое такое же алое от смущения лицо. — Так я могу проводить тебя до дома? — спросил он. Такой глупый вопрос… — Боюсь, теперь ты должен нести ответственность за содеянное, и я просто не могу тебе препятствовать в этом, — ответил Фремине, широко улыбнувшись.       Лини первым поднялся на ноги, протянул руку, чтобы помочь. И так и не отпустил, когда Фремине встал. Неловкость просто зашкаливала. Но теперь совсем не было страха. Может быть, в мире, где у каждого был свой антипод, царил негласный закон? Фремине был настоящим льдом, тянулся к огню, и от их взаимодействия будто становилось все больше воды, что не тянула на глубину, а толкала на поверхность и заставляла дышать полной грудью. Все же, противоположности притягивались.