Мнимая жертвенность

Уже смерклось к тому времени, как я обрёл долгожданную свободу. Не держало меня здесь больше ничего. Ни одна живая душа отныне не имела для меня никакой значимости. Так же, как и я сам. Не было ни брошенных дел, терпеливо ждущих своего завершения, ни назначенных кем-то из десятка, кажется, знакомых, но давно вышедших из памяти моей, лиц. Теперь осталось только тело, мерзкий, мертвенно бледный кусок плоти, и остатки слабого, ничтожного подобия души, для этого мира не подходящие. Омрачала неведомые мной ранее лёгкость и спокойствие только боль, никак не желавшая покинуть мои измученные руки, на которые, словно насмехаясь над моим жалким положением, неторопливо опускались, а затем алели и таяли мелкие снежинки. Я больше не мог держаться на ногах, перед глазами всё расплылось от слез на них накативших, едва различимый в свете мигающего фонаря силуэт звонко рассмеялся от нелепой позы, что приняло мое рухнувшее на алеющий от незастывшей крови снег тело, вызывающее одну только жалость. Я никогда не был самоубийцей. Нет-нет. Это всё несчастный случай, здесь нет и малой доли моей вины. Это всё судьба. Жестокий, никогда не понимавший моей чуткой, ранимой натуры мир. Я не виноват. Это всё они. Их ужасная, несоизмеримая жестокость, несправедливость и лживость. Их мерзкие, лишенные всякой морали правила. Я– жертва, мученик обстоятельств. Я всё так же свят, всецело безгрешен. Это всё они, они… Они. . . Сознание мутнеет, ряд кратких, быстрых вдохов прерывается, и тело окончательно ослабло, не исходит больше лёгкий пар от горячего дыхания, не слезятся покрасневшие глаза. Только тусклый свет мигающего фонаря едва освещает мертвенно бледный кусок плоти и мелкие снежинки, словно насмехаясь, алеют и растворяются в зияющих ранах на измученных руках.