Да... это Феликс, или встреча на Эльбе

      Сынмин, с которым Чанбин познакомился недавно, смотрит вперёд, разглядывает, наверное, сизые облака. Они кучкуются, движутся на глазах, отчего в груди разливается чувство неизбежности. Чувство того, что жизнь вот она, тоже собирается к дождю. Профиль парня по краям окрашен в бурый, закатный цвет. Он какой-то неправильный. Слишком правильный. Это не какая-то шутка — просто, Чанбин никогда не встречал людей, с которыми всё вот так: просто сидишь на краю набережной, просто разговариваешь, просто отвечаешь на вопросы, просто задаёшь вопросы, просто интересуешься и просто получаешь ответы. Простые ответы, тебе искренне и просто отвечают. Ничего не пытаются утаить, рассказывают всё так, как оно есть. Сынмин как книжный персонаж или кто-то из сна, из нереального мира, потому что такие не сживаются с реальностью, лживой, мятежной, непонятной. Когда он открывает рот и начинает говорить, речь так легко вытекает, и все темы становятся доступными, приобретают законченность, но также и начало. То, что только что было странным, становится обычным.       Часовая стрелка недавно перешла девятую длинную черту. Короткая, получается, только тридцать седьмая преодолена. Но каждый интервал между ними, бывший длиной с вечность, теперь крохотный. Хотя всё время сегодняшней встречи с Сынмином — сколько его там… часа три — в общем кажется целым днём. Непонятно. Непонятно, но очень интересно. Весьма интригующе — если сказать точнее. Сынмин задаёт не самый лучший вопрос, вот правда. Кто такой этот Феликс, о котором постоянно вставляет слово Хёнджин, его докучливый одногруппник. Чанбин постоянно просит того не упоминать, но он, кажется, совсем идиот. Или всё, что происходит в его жизни, серьёзно шатает его психику и ментальное здоровье. По крайней мере, качает на качели, и, когда он вверху, он кричит что-то, лишь бы на это отреагировали. Иногда, честно, бывает мерзко, но что поделаешь. Это ведь Хёнджин. Всегда нужно делать на него поправку.       Отвечать не то чтобы хочется, но Сынмин располагает. Честно признаться, Чанбину даже страшновато, почему это он настолько располагает. Что сделать, приходится ответить.       — М? Расскажешь?       — Я начну с самого начала? Тебе придётся много слушать.       — Если бы не хотел тебя послушать — не задал бы этот вопрос. Я с самого начала понял, что это твоя история, а они, знаешь, всегда какие-то не очень, если лицо грустное.       — Да уж… Я стоял на балконе. Не курил: не хотелось. Наверное, думал, что алкоголя хватит, ну, в качестве чего-то опьяняющего. Или не хотел совсем терять голову тем вечером. Или что-то предчувствовал. Послышалась сирена… ***       Карета скорой въезжает в огромный двор и останавливается за деревьями, где теперь различимы только включенные мигалки. Синий, синий. Синий. Опять синий и ещё немного синего. Этот цвет так въедается в глаза, что Чанбин не различает ничего вокруг; так ещё и мигает. И светится. Но кровожадный звук виу-виу того хуже — благо, он уже замолчал. Балкон у Хёнджина пахнет его новыми духами. Вишня. Красная. И Хёнджин по-странному светится. Наверное, из-за того, что вчера получил много комплиментов новому запаху, которым никто раньше в этой стране не пахнул. Дорогие духи, очень дорогие. Синий и красный. Фиолетовый. Чанбин ещё не знает, что сегодняшняя ночь станет самым удачным смешением. Чего-то. С балкона он наблюдает за тем, как скорая перемещается, — видимо, не у того подъезда припарковались. Объехав холёную клумбу, она останавливается во второй раз, только уже прямо под носом наблюдателя.       Из машины выходят люди; дверь за спиной Чанбина открывается с чётким хлопком цапфы. Приходится обернуться, чтобы понять, кто соизволил посметь ступить на занятую территорию, но гримаса неудовольствия сменяется гримасой удручённости, когда Чанбин замечает напуганного Хёнджина. Он встревожен не в шутку, подходит ближе, оглядывает керамическую — между прочим, холодную для голых ступней — плитку на полу. Чанбин с ужасом понимает, что скорую вызывали в квартиру, в которой они сейчас находятся. То-то огни гирлянды в комнате сменились обычным общим светом. Немного дрожа, Хёнджин хрипло говорит, что Чонин, кажется, перепил сегодня. Явно, это не та стадия «перепития», в которую просто туманится в голове сильнее обычного. Чонину очень плохо — Хёнджин имеет в виду. Чанбину приходится забыть об уединении, выйти отсюда, пройти в кухню и увидеть перевёрнутый стакан и большую лужу красного вина на полу.       — Так он же просо пил вино, — думает, что констатирует факт.       — Это я пил вино.       Теперь, сполна оглядевшись, Чанбин замечает полупустую бутылку водки и графин кофе, который так любит Бан Чан. Намешал… Наверное, теперь он не сможет позволить себе делать друзьям коктейли: съест совесть. Кстати, вот и он — обходит парней, чтобы найти тряпку, стать на колени, перед этим стерев влагу со лба, и вытереть наконец это вино, хотя часть уже впиталась в неподалёку расположившийся белый ковёр. Высокий и густой ворс окровавлен, всё сегодняшней ночью красное и синее. Лицо Чонина, кстати, не совсем понятного цвета — так думает Чанбин после того, как видит его воочию. В квартиру стучат, звук стелется по стенам и влетает громким барабаном в уши не совсем трезвых парней. Хёнджин выглядит бодрым, но больным, таким — волнующимся о жизни друга. Бежит отпирать дверь настырным медикам. Люди в больничной форме никогда не нравились Чанбину, тем более если являлись его лечащими врачами. А запах больницы? В принципе, терпимо, но всё-таки отстойно.       — Что конкретно он употреблял перед приступом? — звучит строгий и обыденный голос врача.       — Сначала, как все, пил вино. Красное десертное. Не знаю в каких количествах. Мы все его пили.       — Я понял, что все, но что именно было в его стакане перед тем, как ему стало плохо?       — Чан, что ты ему дал? — Хёнджин не срывается на него — просто он недоволен. Крайне недоволен сегодняшней ночью и тем, что произошло. Виноватых не ищет, не хочет кого-то винить, но Бан Чан думает, что виноват, интерпретирует громкость его голоса как обвинение — сжимается, уменьшается, даже колется, но вовнутрь, — это видит Чанбин, до сих пор стоя в хорошо освещённом коридоре.       — Домашний Лебовски, — голос его слегка дрожит. Чанбин не понимает — он выглядит разбитым, уверенным, спокойным или напуганным. Скорее всего, и так, и так.       — Хорошо. Уточните, что входит в состав.       — Бан Чан, иди сюда, — но здесь, видимо, Хёнджин уже не выдерживает всего происходящего, поэтому просит взывая. Даже грубовато. Неужели нельзя было додуматься прийти в комнату, чтобы поговорить с врачом? Или силы духа не хватает предстать перед лицом правосудия? Но Бан Чан ведь не виноват… Тот моментально оказывается у распахнутой двери комнаты, стрелой пролетев мимо Чанбинового плеча.       — Водка, сливки, мускатный орех… — его судорожное перечисление перебивает врач:       — Была ли раньше реакция на употребление спиртного?       Чанбин с искрой недоумения глядит на тряпку, впитавшую вино. Она просто лежит на полу, ждёт, когда широкие ладони Бан Чана продолжат проводить манипуляции над ней. Просто лежит. Ждёт. Покраснела от вина. «Фу», — думает он, одёргивая себя от зависания. Кто-то посторонний заходит в квартиру, но на нём тоже халат. Правда, не белого цвета. Да и бейдж какой-то другой. Полупустой что ли. Он лепо, что несвойственно интернам, приветствуется с Чанбином, просит уступить дорогу, а потом тот замечает, что действительно перекрыл путь своими плечами в узком коридоре. У интерна белые волосы. Холодный блонд, но корни русые, значит, крашенный. А кончики тускло-фиолетовые. Совсем несвойственно врачам. Он переспрашивает, говорит, что кому-то срочно нужен медицинский ящик.       — Феликс! Адреналин, срочно! — доносится из комнаты.       — Дай же пройти! — шипит Феликс.       Синяя капсула или красная, Чанбин? Он никогда бы не подумал, что сможет выбрать одну из них. Одну из них. Вот она. ***       Тёплый ветер невесомо гладит Чанбиновы ступни. Прохладно: только что он вынул их из воды.       — Ты молчишь, если что.       — А, действительно…       — Так это было ещё в августе.       — Как ты понял?       — Не знаю. Понял бы, как понял, — ответил бы.       — Всегда ты так говоришь.       — Сейчас опять август… Не думаешь, что долго восстанавливаешься?       — Если бы мог быстрее…       — Я понял, — отсмеивается Сынмин. — Продолжишь?       Почему-то он не грубый совсем. Чанбин плутает где-то в дебрях воспоминаний, а он его не подгоняет, не торопит. Просто слушает, впитывает информацию, как тряпка впитывала вино. Ждёт.       — Хёнджин заговорил с ним первым. Спрашивал что-то о лечении, о том, что такое анафилактический шок, и как его снять. Как вывести из организма аллерген. Как больше не отравиться Чонину мускатным орехом. В итоге Феликс просто засмеялся, потому что следующие вопросы были просто абсурдными. Они решили поговорить о чём-то другом, пока Чонин приходил в себя. У обоих получилось перейти на личное, даже на повседневное. Через какое-то время они уже разговаривали как новоиспечённые друзья, и я, стоя в коридоре, даже позавидовал. Обоим. Оказалось, что Феликсу двадцать три. Они обменялись номерами. Потом Хёнджин рассказывал нам об их встречах и прогулках, о шоппинге, об общих интересах в музыке и моде, и меня злило почему-то. Сильно злило. Я не мог понять себя, я часами сидел на следующих «тусах у Хёнджина» и ждал, когда кому-нибудь ещё станет плохо. Можешь назвать меня эгоистом, но я просто ждал встречи с ним. Попросить номер у Хёнджина было как-то… не по-моему.       — Да, я понимаю.       — И вот Хёнджин подходит к нашему столику в столовой и говорит, что на следующей тусе будет новенький, которого мы все уже видели. Джисон не понял, а я был бы рад, если бы не понял. Потому что сам себе сюрприз испортил. Ну, короче… Но! главное «но», я не понял, что попал. Ну, влюбился. Мне кажется, что «влюбился» это «влюблённость». А тут конкретно любовь, поэтому и «попал». Эта туса была грандиозной. Я просидел полвечера в комнате, вместе со всеми, и, когда это озаботило Чонина, когда он начал говорить: «А что это наш Бинни сидит с нами? Неужели ждёт того интерна?», — и всякое в роде «заболел, хочет врача», я плюнул на это дело и пошёл на балкон. Холодно было, конец августа не радовал совсем. Недавно по городу прокатилась гроза, но тучи собирались опять… ***       Вот-вот хлынет дождь. Жаркие дневные солнечные лучи не успели высушить широкие и глубокие лужи. Даже асфальт, где не было никаких углублений, ещё блестит под фонарным светом. Сигарета идёт так себе, а вино и текила в коктейле из чего-нибудь до сих пор на языке вкусом мёртвой полыни. Где-то под диафрагмой неистово урчит и тянет, Чанбин чувствует себя совсем изголодавшимся. Он надеется на то, что Феликс станет единственным умным человеком и принесёт на тусу что-то съестное. Пусть хотя бы только себе. Пусть не поделится. Он хочет стать врачом скорой помощи, так что пусть заботится и о себе. Точнее, о себе первым делом. Вообще, странно, что в Чанбине просыпается что-то плюшевое, тёплое и розовое при мыслях о фиолетовых кончиках его волос. С непонятным трепетом и печалью он понимает, что теперь этот цвет навсегда ассоциируется с ним.       Балкон сегодня кажется слишком большим для одного, пусть плечи и стали шире с «инцидента мускатного ореха». А будни превратились в сплошную лажу. Постоянные ошибки в тексте, неисправный сгоревший ноутбук, километр зачёркнутых строк, пропущенные запятые и тире, слетевшие абзацы, кривая вёрстка. Всё какое-то через «ж». То ли просоченное, то ли пропущенное. Ещё и текст, работа над которым длилась больше двух месяцев, не одобрили на кафедре. Пустяковое дело, но какая же лажа. Суматоха. Ноль отдыха. По крайней мере, от самого себя. Как бы ты ни хотел успокоить голоса, постоянно звучащие отовсюду, ты остаёшься в компании с собой, и это жутко раздражает. Тот самый голос, который ни усмирить, ни выключить. Он постоянно говорит с тобой, точнее с самим собой, постоянно что-то критикует, выбрасывает какие-то отвратительные фразы в свой же адрес, всегда причитает без умолку. Лажа.       За спиной мигалка. Нет же, просто гирлянда. Переливающаяся синим и красным. В какой-то момент Чанбин оборачивается резко, чтобы войти в комнату и выдернуть вилку из вскипятившейся, наверное, розетки, но взглядом встречает улыбку на чьём-то лице. Расторопно топчется на одном месте. Решает, что вот она, сумма двух слагаемых. Синий — гирлянда. Плюс — провода. Красный — гирлянда. Равно — дверной проём. Фиолетовый — кончики волос. Они стекают с затылка и падают на капюшон чёрного худи. А где же больничная форма? Точно, Феликс же сейчас не медик. Он просто человек. А Чанбин не писатель, да и сидя перед чёртовыми листами бумаги он тоже не писатель, как оказалось. Наверное. Может быть. Точнее, есть возможность. Но прямо сейчас он чувствует себя никем. Феликс здоровается с компанией — Чанбин читает по губам. А когда эти губы оказываются не в профиль — пропадает дар речи. Согнутые. Дуга вниз. Он что, улыбается что ли? Машет рукой. Он приветствуется и с ним, замечает его здесь, в темноте полупустого балкона. Он не пропускает вниманием этот Богом забытый угол пространства светлой квартиры. Диво. Чудо. Феликс.       Феликс стоит посреди наполненной людьми комнаты точно солнце над цветочной поляной. Проходит время. Где он теперь? Наверное, играет на гитаре что-то весёлое на потеху компании. Ведь умеет играть, только что показал. Чанбин был бы рад, если бы смог себе, лаже, позволить выйти из угла, чтобы послушать эту игру, но ведь каким бы это стало бесчинством. Где он теперь — спрашивается ещё раз. Ответ находится незамедлительно: цапфа бьётся. «Хай». Что за слово? «Эм, там стало слишком громко, я тут посижу, окей? Я тихонько». Что? «Да, конечно». Что? Что? Что? «Меня Феликс зовут. А тебя как?.. Давай дружить?» «Тебе пять лет? Давай дружить, я Чанбин». «Красивое имя». В каком месте? Ещё раз… что? «Красиво играешь». «Я бы принял комплимент, если бы ты сказал «хорошо». Откуда он говорит? Откуда-то снизу. Сполз по плиточной стене на корточки. Опустился на пятки. Кисти висят, как уши у лабрадоров, пальцы трогают пальцы. Потрогай же Чанбиново подколенье… Что?       — Эм…       — Да… Я тоже это хотел сказать.       — Ну так вот…       — Да, короче…       После недолгого молчания Феликс прыскает в воздух, глядя через щёлочки на неуверенную улыбку Чанбина. Он присел рядом. Он никогда бы не подумал, что сможет сидеть на одном балконе с каким-то незнакомцем вот так. Ещё и смеясь. Правда вполголоса. Не зная, что сказать. Правда, вполголоса.       — Я рисовать люблю. Или писать. Короче, рисую текст. Как тебе такое?       — Ну, я люблю писать текст. Учусь на редактора. Пытаюсь писать книги, правда, не очень получается.       — Вау, не гони, дай что-то почитать! — такое озорство… Искра. Фиолетовая. Молния. Правда, молния — бьёт по земле с размаху. Гром разверзается с десятибалльной силой.       — Я стесняюсь, — гримасничает Чанбин. Феликсу, видимо, нравится. Хоть кому-то нравится его гримасничество. Такое, сугубо девичье. Не в сексистском плане, просто так, как красивее всего умеют только девушки.       — Не парься, — протягивает Феликс, толкая плечом его плечо. Маленькое против массивного осмеливается. Прижимается и отталкивается, как ветка клёна от стены дома возле подъезда, когда колыхнёт ветер. Хотя, Феликса, кажется, в этой жизни ничего не колышет. Или Чанбин ещё не всё знает. Так уж и быть, он роется в телефоне и протягивает его Феликсу, чтобы прочёл стих, наполненный мучением, стенанием, криком — о помощи или о боли.       — Тяжело, — всё, что он изрекает, но этого достаточно, чтобы Чанбин рассыпался. Тяжело. Именно так. Именно так должны говорить все, читая его стихи. Чувствовать их так, чтобы было по-настоящему тяжело, — как они и писались. Никто не понимал. Феликс понял.       — Почему? — ведь нужно что-то спросить, удостовериться, что это не просто звук, а реальность.       — Просто сложно. Я не знаю. Ты так их пишешь.       Как они и писались.       — Правильно чувствуешь.       — О… Не говори так, или сейчас расплачусь.       — Да, я тоже.       — Почему? — ведь нужно что-то спросить, удостовериться, что это не просто звук, а реальность.       — Мне кажется, ты понимаешь.       Молчание тому в доказательство.       Его прерывает пышущий опьянением Хёнджин, когда нагло врывается на балкон. Чанбин внутри свирепеет, скалится; снаружи цыкает, предоставляя ему явную возможность выйти отсюда как можно быстрее, чего он так желает, так жаждет, но Хёнджин не понимает. Или понимает, но шлёт его. Он собственнически сгребает Феликса в объятья, забирает его прямо из-под носа. Возможно, если бы Чанбин был чуточку настойчивее, он смог бы позволить себе сделать то же самое. Забрал бы его прямо сейчас к себе домой и долго разговаривал бы с ним о жизни или о том, о чём только получится заговорить. Да хотя бы просто позвал его пройтись по ночным улицам, недалёким дворам, паркам, уговорил бы его дойти до преддверья усадьбы Ким и остаться на лавке под окном в лепнине лилий до самого рассвета. А потом они вернулись бы, собрали свои вещи, всех разбудили ненароком или специально, попрощались бы, смеясь, и двинули бы по тому же маршруту, чтобы в конце пути попрощаться на холодной станции метро, где отовсюду дует именно в поясницу.       Теперь балкон кажется по-странному опустевшим. Без Феликса — это какая-то дикость. Чанбин доплывает до кухни, едва волоча ноги, находит свой стакан и смешивает всё по новой, выпивает в два захода, а когда кровь доносит алкоголь до кончиков пальцев рук, возвращается. В комнате со всеми необыкновенно душно, а запах перегорающего спиртного во ртах друзей сногсшибательно мерзок, но он об этом не думает фундаментально. Мысли о начинке комнаты зыбучие, второстепенные, будто шум на фоне. Единственное, о чём сейчас может думать Чанбин, — Феликс. Его total black стиль остаётся пятном на картинке мира, когда глаза отвлекаются на неё; а голос тем хуже — звучит до конца. Чанбин его практически не слышит, но дослушивает, постоянно вклинивая в его разговор с кем-то своё слово, которое они не воспринимают всерьёз. Он понимает, что тоже является второстепенным для других, но Феликс этому будто нехотя сопротивляется, потому что каждое это лишнее слово замечает, отвечает ему или просто кивает, но Чанбину кажется это достаточным. Человеку, которого никогда не слышали, достаточно того, чтобы кто-то один его слушал, хотя это меньшее, что вообще можно сделать для него.       В стакане Чанбина снова есть что-то. Если честно, пить уже совсем не хочется, но он подносит его к губам. Феликс замечает недовольство, оказывается рядом в одно мгновение и со словами: «Что у тебя за коктейль? Меня таким ещё не угощали», — практически отбирает стакан. Допив содержимое до дна, на котором остаётся коричневатый осадок, он вытягивается и оставляет посудину на краю письменного стола. Никто не смотрит на Феликса, кроме Чанбина. Он сам вырвался из их внимания, или его отпустили — это нисколько не весит, хотя нужно бы задуматься и решить, потому что в первом случае Феликс интересуется самочувствием Чанбина, а во втором ему просто стало скучно. Понятно почему не задумывается — склонится ко второму без доли сомнения.       — Слушай, у тебя есть желание искупаться? — начинает Феликс. Глаза живые. Он ничего не пил сегодня что ли? Кроме того, что Чанбин не хотел допивать. Они собирают некоторые вещи в Феликсов рюкзак и покидают квартиру, ничего никому не сказав. Хёнджин, перед тем как запереть за ними дверь, интересуется, куда это они идут на ночь глядя, но Феликс взглядом предлагает Чанбину о чём-нибудь соврать по озорству. Конечно, тот отвечает пьяному хозяину квартиры, что на пробежку. Плевать, что с рюкзаком, плевать, что ноги почти не слушаются, плевать, что глухая ночь, и фонари только что потухли. И плевать, что Хёнджин не такой глупый, как думает Чанбин. Только глаза Феликса отчего-то такие грустные, когда последний раз цепляются за Хёнджиново лицо… Будто говорят: «Прости… я пойду с ним».       На реке жутко холодно, но вода на ощупь потрясающая. Тёплая и мягкая, как Феликс. Тот раздевается, но остаётся в шортах, помогает Чанбину стянуть футболку и, отсалютовав, прыгает в воду солдатиком, не закрывая носа. Он пропадает под гладью воды, а когда Чанбин начинает волноваться, выныривает чуть ли не на середине реки. Тот прыгает следом, наплевав на опьянение. Купаться с Феликсом ночью на реке, ненадолго забыв о компании… Ощущается интимно. При условии, что они им ничего не сказали, — совсем уж. Феликс предлагает проплыть до пирса на скорость вольным стилем, когда совсем устаёт барахтаться туда-сюда, лежать на воде звездой, копируя нынешнее небо; плыть кролем вдоль реки, сопротивляясь неслабому течению. Чанбину бы столько любви к плаванью. Он соглашается и, конечно же, проигрывает. Его ругают за поддавки. Феликс выглядит немного расстроенным, будто совсем не думает о победе. Ему не интересно выигрывать у того, кто не хочет прийти первым. А Чанбин просто молчит, не пытается его отговорить, потому что в итоге, в любом случае, он поймёт. Нужно время, придёт смирение. Он поймёт, что тот очень хотел выиграть. Хотел соревнований. Хотел быть первым, но почему-то оказался за ним. Чанбин, которому свойственно первенствовать во всём среди своих друзей, быть лидером, сейчас проиграл. Но ему совсем не обидно, и это его подстёгивает к интересу. Ему интересно проигрывать тому, кто хочет прийти первым.       Так чудно. Никогда такого не было. ***       — …«хай»… Он действительно так поздоровался?       — Да, никаких «привет». Да хотя бы «добрый вечер» сказал.       — Я тебя понимаю. Он какой-то… чудаковатый? И в то же время простой, как копейка.       — Да уж. Но, знаешь… нет. Ни в каком месте он не простой. И я называю это «Парадоксом Феликса». Все его умозаключения такие банальные, что в воду плюнь, но ты не представляешь, через какую мясорубку он прокручивает сначала свои мысли, в какой фарш он превращает их ради такой банальности. Приведу пример: он просто скажет, что лежать на воде звездой под звёздным небом — это зеркало, но сначала подумает о небе, потом о времени суток, потом о том, что днём звёзды тоже есть, их просто не видно, — значит, днём тоже может быть зеркало; потом о том, что днём это будет светлое отражение, а ночью тёмное; потом о метафорическом — когда кто-то кого-то зовёт звездой; потом о том, что тогда, получается, мы копируем небо всегда, даже в повседневной жизни, потому что, если «звезда» расхаживает по миру, то земля есть тоже небо; потом о том, что звёзды и в небе движутся, и на земле, то есть, по сути, небо везде-везде. Он подумает, что у нас под ногами не земля — мы стоим на облаках. А вслух скажет, что лежать на воде звездой под звёздным небом, — это зеркало.       — Хочу с ним познакомиться, — говорит Сынмин, не представляя, какую боль вызывают у Чанбина эти слова.       — Я тоже.       — Но ты ведь…       — Нет. Я его не знаю. Совсем. Его не знает никто, он никому до сих пор не представился. Я не представляю человека, который сможет вместить в себя понятие «Феликса». Если сравнивать, то это как скачивать игру в пятьсот гигабайт на старенький ноут. Например, на мой ноут. Он не то что сгорит, он просто вырубится и не включится больше никогда.       — Думаешь, я бы не смог его понять? — Чанбин оборачивает голову, чтобы взглянуть на простецкую наглость Сынмина. На его туманные глупость и легкомысленность.       — Ты бы не смог дослушать его до конца. Во-первых, потому что ты слишком мал для объёма его мысли. Во-вторых, потому что он знает об этом. Он привык никогда не договаривать. Он привык к тому, что люди не хотят соревноваться с ним. Точнее, как бы они ни соревновались с ним… Он выиграет. Он свыкся с тем, что никто никогда его не одолеет. И если бы в сфере его мысли был кто-то как Кант, он был бы Гаманом. Он сам отрицает чужое понимание его идей. Не потому что он зазнался, не потому что он уверен в них на сто процентов, а потому что никто до сих пор не смог опровергнуть их до конца. Ни у кого нет достойных аргументов, никто не может позволить себе такого же полёта мысли.       — А что насчёт тебя?       — Я Ницше.       — Как ты можешь их сравнивать?!       — Легко и просто. Кант считает, что нравственность это данное до получения жизни, Ницше считает, что это приобретаемое качество. А Гаман считает, что это то, что ни даётся, ни приобретается. Нравственность встроенная характеристика, она просто есть с тобой с самого начала. Душа — это и есть нравственность.       — А что такое нравственность?       — Это мораль.       — Ну, если мораль… Тогда я на стороне… Смешения Канта и Ницше? Нравственность дана с самого начала, но она прорабатывается в течении жизни.       — Правда? Сейчас Феликс бы спросил тебя: «Тогда что такое стыд?» Как его приобрести?       — Ну, он приходит с тем, как тебя начинают за что-то ругать.       — Сынмин, стыд — это инстинкт. В первый же раз, как тебя наругают, ты почувствуешь онемение или страх. Это всё — составляющие стыда, которые приходят как раз с тем, как тебя начинают ругать. А стыд — это стержень, на который они наслаиваются. Тогда мысль о том, что стыд является инстинктом, совершенно разумна. Хотя кто знает, сам по себе ты ведь не поймёшь, почувствовал ли ты в первый свой детский упрёк что-то такое. Поэтому никто и не может составить стопроцентно вероятную теорию о том, какова нравственность: данная, приобретаемая или встроенная.       — А сам тогда как считаешь?       — Я загубил возможность сохранить свою нравственность. Кто бы что ни говорил, мне кажется, она может быть какой угодно в начале… Но в конце, даже будучи стержнем, она может сломаться и сгинуть. Просто исчезнуть. У меня не осталось собственного мнения. Я влюбился, я готов потакать Феликсу, и сам не понимаю почему. Главный враг нравственности — любовь. В любом случае, она может заставить человека сойти с ума… Как поезд умудряется сойти с рельс? — нить разговора выскальзывает из Сынминовых рук. Он специально отпускает её: не в силах он больше рассуждать на такие темы. А это ведь только Чанбин — что бы тогда было с ним, заговори он о философии с Феликсом?       — Хорошо. Что было после вашего купания? — и Чанбин тоже не против. Самому тяжко. Он продолжает:       — После купания не было ничего особенного. Мы просто вернулись в квартиру, снова всех послали и заняли вторую комнату. Разговаривали обо всём целую ночь, а под утро уснули. Самое интересное началось, когда я попытался собрать всех к себе на ночёвку. Хёнджин посмотрел на меня, как на идиота, усмехнулся и сказал, что сделает всё так, как мне точно придётся по вкусу. Он обещал, что мне что-то должно понравиться. Я предчувствовал беду… ***       — Хай, — неловко. Очень неловко Феликсу, просто жуть. Чанбин выглядит сонным, видимо, только что задремал: никто ведь не идёт. Это и есть план Хёнджина? Вот так план! Какой ум! А какое невежество! Пока впускает растерянного Феликса в свои покои, Чанбин думает о том, каким образом больнее всего дать ему плотного прочухана. Из какого волшебного рода этот чудесный змей, только Бог знает. Вот уж вредитель, нет, всё-таки у Чанбина нет цензурных слов для него. — Эм…       — Заметил, что все наши разговоры начинаются именно так?       — Да, — Феликс просмеивается, переодевается в домашнюю одежду. Чанбину при этом скверно, но выдавать себя ни коим образом нельзя, потому что они друзья, и между ними это должно быть обыкновенным. Тем более, они уже купались вместе на реке.       — Хотел спросить: как тебе фразеологизм «встреча на Эльбе».       — Это что-то о войне, да? Я не люблю разговаривать о войнах.       — Нет, только с литературной точки зрения.       — Встреча на Эльбе… Ну, это же сатирическое…       — Ироническое.       — Да. Обозначает переломный момент. Всякое такое.       — Ну, я думаю, есть значение чуть глубже этого.       — Какое оно?       — Так как это ирония, оно означает что-то светлое после задержавшейся темноты, которое быстро заканчивается.       — Думаю, смысл немного в другом. Подумай тоже, ты жаждешь встретиться со своим кумиром, мучаешься, представляешь знакомство с ним — это чёрная полоса. Ты встречаешься с ним, знакомишься с ним, переживаешь вспышку настоящего счастья, это золотое предзнаменование — белая полоска. А потом ты узнаёшь его получше, начинает прорисовываться чёткий образ человека с плохими привычками и тёмным прошлым, нынешним, будущим, он оказывается отвратительной персоной — это снова чёрная полоса. Встреча на Эльбе — это обманка. Хотя, скорее всего, я привёл плохой пример, потому что она означает не продолжение первой чёрной полосы после белой вспышки, а начало новой, другой проблемы.       — Так полно мыслишь… Ты обхватываешь полное понятие и расширяешь его. Ты потрясающий.       — Ты тоже. Потому что задаёшь интересные вопросы. Наверняка думаешь о таких странных вещах каждый день.       Чанбин отвлекается. Его взгляд падает на Феликсовы руки. На «тусе у Хёнджина» его запястья были спрятаны рукавами чёрного худи, а вскоре тем же вечером Чанбин совсем опьянел, поэтому не может помнить детали. Эта фиолетовая резинка для волос — она нужна Феликсу, чтобы собирать свои? Но они слишком короткие даже для маленького хвостика. Чёлка кончиками упирается в вершину щёк, на затылке волосы не стрижены под корни, но и там их не соберёшь. Это не его резинка. А парни просто так девичьи резинки на своих запястьях не носят.       — Как девушку зовут?       — Минами, — снизив громкость голоса, отвечает Феликс. Его взгляд тоже опускается. — Она японка. ***       — Я умер, но не подал виду. Продолжить быть с ним наедине тем вечером оказалось бы насилием, поэтому я набрал Хёнджина и поругал его, мол, где все, но так, чтобы он точно понял, что я в беде. Через час все уже были в сборе. И Феликс знал обо всём, что происходит. Он знал, что Хёнджин был первым, кого я пригласил, и оказался последним; он знал, что всё было подстроено; знал, что я ничего не ведаю; что я ругал Хёнджина по телефону; что ребята собрались вот так поздно, потому что даже не знали, что у меня ночёвка. Он всё понял. И мне не пришлось даже объяснять ему, почему мне всю ночь было паршиво. Хотя я и не показывал этого, он просто знал и всё. Но то была не самая страшная ночь в моей жизни. Худшее было впереди. ***       Треск грифеля всегда отчётливый. Даже в перерыве между пар в коридоре, полном студентов, громок. Чанбин точит карандаш ножом, бросая стружку на белоснежный свёрток альбомного листа, пока мимо него проносятся однокурсники Хёнджина, смешавшиеся в одну огромную группу с его однокурсниками. Здесь и студенты старших групп, и студенты младших, и молодые преподаватели, которые тоже недавно учились на тутошних факультетах журналистики и филологии. Сумбур, но течение одно. Коридоры университета кажутся начинающему редактору мечтателю канализацией. Здесь есть и поток дерьма, и поток чистой воды. Хёнджин выбирается из общего, выглядя при этом поджаренной курицей. Выползший из-под горы своих письмен литературный корифей. Он лидер на своём факультете, об этом знают все, ему завидуют все, а кто не завидует, тот гордится. Чанбин просто дружит с ним, Хёнджин просто дружит с Чанбином. Никто этого не понимает. Хёнджину ведь можно только завидовать, им можно только гордиться издалека.       — Как ты?       — Как видишь.       У Чанбина в голове шумит старый телевизор, ни один канал на котором не выдаёт цветной картинки. Карандаш стружится очень плохо, всё идёт из рук вон, даже пара новых работ, в которые не получилось засунуть ничего из добра и ласки, валяются дома. Он не решается представить их кафедре. Думает, что засмеют и польют упрёками, но Хёнджин просит прислать все работы на его почту, бьёт по плечу, говорит, что хотел как лучше, а с Чанбином у него никогда ничего не получается, и прощается. Может, до завтра, может, до вечера. А может, навсегда. В любом случае, Чанбин приверженец прощаний навсегда: мало ли, что произойдёт в следующее мгновение. Свёрток альбомного листа сереет на глазах, грифельная стружка впитывается, как масло, и остаётся на нём жирными пятнами, хотя Чанбин не прилагает никаких усилий. Карандаш сам сбегает от него. Пару раз даже не даётся во влажные от пота руки, выскальзывает, падает и катится по полу под ноги беспощадных людей.       Хочется, чтобы раздавили. Хочется, чтобы раздавили голову, как этот карандаш. Графитовый стержень слаб, он ломается и трескается от малейшего стука, и Чанбин чувствует, будто в нём стержень тоже графитовый. Хрупкий, уже перемолотый в муку или пыль. Осесть бы ей на чьих-то белых кедах… Почему сердце сделало всё так быстро? Почему без какого-либо уведомления мозгу? Неужели Чанбин бы не додумался не попадать так крепко? Или не удосужился бы послушаться самого себя, свои уговоры о том, что это всё дело крайне небезопасно? Он ведь не знал о Феликсе ничего — понятно, что он не знал и о том, что он занят. Хотя Феликс не просто занят. Феликс любит. Не Чанбина — совершенно другого человека. Где же сказка? Где счастливый финал? Но не Чанбину ли знать, что и в сказках счастливый финал редок? Не ему ли знать, что они на то и сказки, что в итоге оказываются всего лишь выдумкой? Вот тебе и выдумка. Кажется, ему срочно нужен врач. Или хотя бы адреналин. Срочно.       Он находится практически сразу же — вечером звонит Хёнджин, говорит, что всех пригласил к себе. Чанбин радуется тому, что отдохнёт в компании друзей, потом огорчается, потому что понимает, что Феликс тоже точно будет с ними. Но факт того, что он простой, как копейка, играет на руку: можно будет продолжать с ним дружить, даже понимая, что он знает о чувствах. Они его, кажется, совершенно не заботят и не обременяют. Чанбину бы его простоту. Вот так бы принять всех и вся и щеголять всеобщим другом. Не то чтобы Феликс всем нравился — просто он аморфный. Не то чтобы он подстраивается под всех — просто со всеми добр и обыден. Насколько он опытен? Можно ли назвать его мудрым? Пока что Чанбин может назвать его лишь близким знакомым, потому что ни на опыт, ни на мудрость он его ещё не проверил. Нужна какая-нибудь будняя ситуация, какая-нибудь банальность, в которой нужно поступить по канонам обычной жизни, — тогда Феликс и покажется.       Утро субботы оказалось мерзким, на удивление знойным и каким-то тесным, а вот вечер обещает быть приятным. Более-менее приятным… Феликс приходит всегда последним, пожимает всем руку и вяло здоровается, уже привыкший к новой компании. Ребята приветствуют его как своего, попутно пытаясь рассказать что-то, что случилось у них за день или неделю. Хёнджин обнимает его, принимает рюкзак из рук и отпускает, чтобы дать время разгулять среди голосистых друзей недельное молчание. Так уж и быть, Чанбин тоже принимает его как нового члена их дружеской коалиции, приглашает на кухню, выпить со всеми тёмного пива. Феликс странный сегодня: часто стирает с верхней губы пот, глаза обвиты красными капиллярами, под ними чёрные и глубокие синяки. Он занимает балкон с Бан Чаном и Чонином, пока Хёнджин и Джисон варят макароны на кухне. Чанбин же не знает, куда податься; направляется к поварам, но сворачивает в комнату на полпути. Всё сегодня какое-то хрупкое. Феликс даже больше похож на грифель, чем он сам.       Диван деревянный, но удобный. Телефон слишком ярко светит в кромешной непроветриваемой темноте комнаты даже на минимальной яркости. Безобразно хочется ещё тёмного пива, но кухню оккупировали, так что придётся посидеть здесь. В дверь стучат. Чанбин недовольно подрывается с дивана, чтобы открыть её и попросить оставить его наедине, но за ней оказывается Феликс, улыбается устало и протискивается между его плечом и дверным косяком, ужиком проскальзывая в комнату. Чанбин снова закрывает дверь на замок. Будто никого не было там. Будто он впустил холод или пустоту. И вернулся на исходную позицию. Диван наполовину пуст, даже если сейчас держит на себе двоих, потому что они сами наполовину пусты. Из них составляется одно целое. В сказку бы с хорошим концом, думает Чанбин, но Феликс громко тянет носом несвежий воздух и прокашливается что есть мочи.       — Заболел?       — Да, просквозило на дежурстве.       — Ночном?       — Ага.       Больше и разговаривать не о чем. Феликс предлагает вместе посмотреть третий сезон «Волейбола», не уточняя, что закончил просмотр на середине. Чанбин совсем не посвящён в сюжет этого аниме, поэтому просит рассказать хоть что-то, и ему отвечают. Ему отвечают долгий час, но он проносится за одно мгновение, и за полчаса до одиннадцати ночи они наконец начинают смотреть. Одиннадцать. Двенадцать. Час. Два. Три. Глаза слипаются, выпитое пиво давно покинуло желудок. Парни сообща решают пройтись к кухне, где их пьяными и довольными улыбками встречает собравшаяся компания.       — Чего вы там застряли, пацаны? Вам не скучно?       — Нет, — отвечают в унисон. Чанбин бы улыбнулся, если бы смог себе позволить. А Феликс улыбается, но этого никто не замечает.       — Пива?       — Да, пора бы уже.       — Только оно уже нагрелось, пока вас ждало.       — Супер. Это самый сок, — отвечает выбравшийся из уборной Феликс.       — Тёплое пиво? Фу, это же уродство.       — Жизнь ты не жил, Хён, — он принимает в руки до краёв наполненный пивной бокал и присасывается с животной жадностью. Компания наблюдает, начинает веселиться и хлопать, приказывая выпить всё до дна, но Чанбин понимает, что выпить всё за один присест нереально, поэтому протягивает руку, чтобы помочь. Феликс кидает на него взгляд, как на идиота, и осушает бокал до самого дна.       — Феерия! Он меня перепил! — кричит Хёнджин, наплевав на соседей. Человек, который за раз высёрбывает десять шотов горящей самбуки, ликует, гордо подцепляя Феликсову руку и вздымая её в воздух, поднявшись с пола. Он сидел в центре круга, опираясь спиной о ноги Бан Чана. Может, что-нибудь между ними происходит, но Чанбин думает не об этом. Он думает о том, что Феликс не из тех людей, кто принимает помощь. Не потому что он не хочет, чтобы ему помогали, а потому что он просто не понимает, как можно делать что-то не в одиночку.       — А ты чего не пьёшь? — говорит он так легко, будто только что сделал какую-то банальность. Вот она, будняя ситуация. Почему Чанбин придаёт этому такое грандиозное значение? Феликс ведь просто выпил полный бокал тёплого тёмного пива и даже не поморщился. Что ж, видимо, потому, что он писатель, и таково его призвание — придавать значение ничего не стоящим вещам.       — Пью, — поэтому он тоже пытается выпить до дна. Правда, ему налили меньше. Никто не думал, что он захочет посоревноваться. Феликс на середине бокала начинает смотреть пристальнее, выражение его лица меняется на «серьёзно? Что ты пытаешься доказать?», и Чанбин опускает бокал, желая кинуть его на пол. Хрустальный, тяжёлый, наполовину полный. Наполовину пустой. Наполовину из пива, наполовину из воздуха. Значит, полный? Или всё-таки наполовину?       — Да иди ты, — говорит Чанбин, стирая пену с губы. Феликс улыбается и уходит с Хёнджином на балкон. Курение вредит здоровью, пьянство вредит здоровью, Феликс вредит здоровью. И теперь, когда Чанбин увидел его, показавшегося в будней ситуации, он ни за что не выберет его из всех этих зол как меньшее, потому что временной диапазон до летального исхода у него намного короче.       Они досматривают третий сезон «Волейбола», Феликс объясняет, почему любит это аниме до дрожи в коленках, — стратегии. Постоянное мышление на десять шагов вперёд, полное объяснение мышления игроков во время подготовки к матчу, во время матча, после него; постоянная борьба на выживание до выхода на площадку и непосредственно во время пребывания на ней; роковые моменты каждого боя, каждой встречи, каждого диалога и монолога о своём деле, о своей мечте, — всё, что так потакает ему. Всё, что объясняет его. Мы — то, что мы едим. Феликс — мысли. Он жрёт их сутками, пережёвывает старательно, тщательно переваривает, ни крохи не оставляет под подбородком, а потом кто-то о чём-то его спрашивает, думает, что загнал в угол, но Феликс уже всё это опростал. Никто не успевает за ним. Он уже на десять шагов вперёд, пока кто-то пытается оправиться после неудачного шага в сторону. Его магия проста — упрощение через усложнение. Чанбин начинает его понимать, но он никогда не сможет научиться этому.       — Пойдёмте завтра на баскетбольный матч? Наши парни с меда играют против айтишников.       — Фу, как это будет скучно, — галдит толпа.       — О-о, считайте, что вы уже наложили.       Чанбин не был одним из тех, кому это показалось скучным. Если Феликсу нравится что-то скучное, значит, он заглянул под поверхность и добрался до нутра, как рентген. Смысл рентгена заключается в том, чтобы обнажать то, что скрыто внутри. То, что ты сам не видел раньше. ***       — И… как тебе… матч? Ты же пошёл? Не знаю, Чанбин, может, ты так всё это рассказываешь со своей колокольни… Но мне сейчас кажется это просто нестерпимым… Феликс ужасный и прекрасный в одно время, я не знаком с ним, но уже понимаю, что я бы не смог ничего.       — А я тебе говорил.       — Я верю теперь. Ты всё-таки кое-что перенял у него — способность говорить фактами с самого начала. Теми фактами, которые раскроются только в конце.       — Не перенял. Просто о нём по-другому не расскажешь. О конкретном факте неконкретными фактами не расскажешь.       — Какой он конкретный?! Он запутанный, заверченный, как лоза винограда, и, Бог его знает, что он сделает дальше!       — Да. Ты прав. Я тоже так думал. Видишь ли, Феликса легко прочесть. Не удивляйся, я тоже сначала не верил, а в итоге просто понял его устройство. «В любой ситуации будь как Феликс» — вот, что я говорю себе теперь, потому что мне кажется это самым прочным и надёжным фундаментом. Если происходит что-то сложное или важное, он анализирует — а является это действительно сложным или важным. Если да, то он просто доделает это до конца. А если нет, то бросит на полпути, не постеснявшись. Он бросит то, что делал, на ровном месте, то, во что верил, то, на что надеялся. Если это перестанет выглядеть доверительно, он просто это закончит, не сказав ни слова. Но, продолжив верить, обретя веру снова, с нуля, он завершит, доделает, не бросит никогда. Тяжело предугадать только одно — когда именно наступит следующий период его сомнения. Вот тогда нужно держаться за все болты и гайки, потому что, если ты не будешь готов доказать, что ты ещё нуждаешься в нём, он смоется. А если это касается какого-то дела, то тут уж оно бессильно: он просто проверит, нуждается ли сам в этом.       — А его не корит совесть за то, что он бросил что-то, что раньше считал самым важным в его жизни?       — Абсолютно нет. Он думает, что вера без гаранта — это провал.       — Пессимист.       — Да. Но я не понимаю его пессимизма. Он полностью в симбиозе с реализмом, и это, оказывается, так сложно, но так легко. Я же говорю, он упрощает через осложнение. Тяжёлый мыслительный процесс, простое действие. Он себя в пепел превратит, пока будет думать, а потом просто встанет, наберётся сил из ниоткуда и сделает что-то необыкновенное сущим пустяком. Волшебник.       — Кстати о птичках, ты любишь Поттериану? Как думаешь, в какой факультет он бы попал? — Чанбин задумывается. Вопрос лёгкий. Значит, мыслительный процесс должен быть тяжёлым, а действие облегчённым. Но сложным для всех, кроме одного Феликса. Непостижимым.       — Он не попал бы ни в один из тамошних факультетов. Он положил бы начало собственному. И направлением бы было смешение направлений всех остальных.       — Это тяжело, но, я так понимаю…       — Да… это Феликс.       Переливание крови. Чанбин почувствовал что-то новое в своём теле, когда узнал Феликса. Свежее, оно возобновило процесс жизнедеятельности, сначала взорвавшись, а потом покинув место происшествия. Встреча на Эльбе. Так началась новая эра в его жизни, но она, только что познавшая свет и тут же снова утонувшая во тьме, теперь мечется из угла в угол и не может прийти в себя. Оглушённая, она катается с горба на горб, пытается встать снова, только что сделавшая шаг, но падает и катится дальше. Чанбин не в силах остановиться.       — И как это всё закончилось? Учти, если я заплачу, я сопли буду разводить долго.       — Начался март… ***       Темнота скрашивает эту квартиру. Она красива и на свету, у Чанбина нет предъяв, но ночью в неё заплывает особая атмосфера. Компания в соседней комнате. Он здесь один, но дверь теперь не запирает. С недавних пор повелось так, что только Феликс может войти сюда, — другие исключают эту комнату из плана своего маршрута. Даже в полной пьяни. То ли боятся, то ли замечтались о чём-то сокровенном. Отдали Чанбину и Феликсу искру важности, которую они теперь обязательно будут нести вдвоём. Чанбину бы это польстило, да только никто не понимает, насколько ситуация оказалась тупиковой. Тупиковее некуда, даже если понятия растяжимости у тупика нет. Он валяется мёртвым грузом на излюбленном диване и не может придумать, что сделать. А сегодня хочется вытворить что-то эдакое. Может, сильно напиться? Или пойти позадирать друзей? Или поиграть в пьяницу и поприставать к Феликсу? Нет, он поймёт, что он трезв.       Когда вариантов совсем не остаётся, Чанбин возвращается в комнату ко всем и решает просто снова стать частью компании. Поглядите, вот он я, блудный сын. Ребята принимают его тихо, со спокойствием, как данное, но с тёплым чувством облегчения. Кажется, Чанбину становится легче. И только Феликс, притаившийся в углу, немо разглядывает свои колени. Они в слабых, почти вымывшихся брызгах зелёнки. Только что ведь рассказывал эту историю, но Чанбин не успел послушать.       — А дайте-ка мне гитару.       — Неужели? Наконец-то! Давай Блу! Ты умеешь читать рэп?       — Сегодня не умею, — смешит компанию Феликс.       Гитара расстроена. Он настраивает её на слух. Ми, ми. Си, соль, ре, ля. До диез минор, четвёртый лад. Чанбин тоже кое-что знает о гитаре, поэтому мониторит движения его пальцев и мысленно повторяет материал, который Феликс преподаёт без слов. И вот начинаются слова. Никто не знает эту песню, он до самого конца никому не скажет, что написал её сам. Проскальзывает первый куплет, Чанбину уже муторно, он уже клянёт себя за то, что решил с какого-то чуда вернуться сюда. И начинается припев.       Перешитые вроде, мы ходим животом нараспашку.       Протягиваем друг другу вымытые только что руки.       Приветствуя друга, издаём сердцем лишь небу ясные звуки,       Ведь никто не заглянет под нашу рубашку, правда?       Ненасытно впитывая слова песни, ребята осаживаются не на пол, а в пол. Щёки у Чонина дрожат, скоро заплачет. И вряд ли когда-нибудь Чанбин сможет вспомнить слова припева, если только кто-то совсем поехавший не заснимет всё это. Всё это массовое убийство.       Перекрещивая дороги, мы разминаемся вечно,       Оказываясь полоумными дурами и дураками.       О нас точно должен писать Харуки Мураками,       Ведь мы такие простые, молодые и беспечные.       Чанбин чувствует, что Феликс заканчивает. Видимо, не выдержал дописать второй куплет. Или просто не хватило вдохновения. Или перестал верить в успех или важность этой песни и бросил. Если так, что Чанбин докажет ему, что он дурак. Когда дослушает… Точно сможет что-то сказать.       И если перед нами встаёт рок и точно целится в темя,       То мы как бабушкино вино или чистосердечные:       Никогда не знаем, когда наступит нужное время.       Нет, силы покинули Чанбиново тело. Компания разражается возгласами о том, какого чёрта так грустно, почему так сопливо, кто-то пытается держать слёзы, а кто-то шуточно накидывается на Феликса с кулаками, заражая и его смехом. Они решают: погрустили и хватит. Все безмолвно согласились с текстом песни, один только Чанбин не шевелится, и когда все замечают это, спрашивают его о самочувствии, только Феликс, притаившийся в углу, немо разглядывает свои колени. Они в слабых, почти вымывшихся брызгах зелёнки. К чёрту ту зелёнку, к чёрту Феликса, его рассказы и песни, его жизнь, к чёрту всё, что связывает Чанбина и Феликса, к чёрту эту искру, к чёрту! Пошло оно всё! Чанбин пулей вылетает из комнаты под боязливые взгляды друзей, которые после хлопка входной двери обращаются к виновнику с упрёком: «Что ты наделал?» Откуда же кто-то знал, насколько Чанбин ранимый? Насколько он не резиновый, насколько человеческий, насколько из плоти и крови, из чувств и мыслей. Он выбирается из-под завала, из-под огромной балки, которой его придавило, которая его выпотрошила. ***       — Я понадеялся на то, что Феликс исчезнет из моей жизни. Что он уедет на своей карете скорой помощи, принц недоделанный, в красный закат.       — И что? Исчез?       — Он мне снится. Он мне снится и всё с этим. Я никак не могу избавиться от мыслей о нём.       — Но если ты так хочешь забыть его, то почему сейчас рассказываешь мне о нём, и сам освежаешь воспоминания?       — Передать кому-то эту боль — это последний оставшийся вариант из всех, что я ещё не перепробовал.       — А если не поможет? Что тогда?       — Буду как Феликс. Я не упоминал этого пункта, да? Когда ему не удаётся избавиться от того, от чего так хочется, он принимает это назад и бесчувственно продолжает делать. Обычно у него получается доделать это до конца.       — А у тебя получится?       — Мне всё равно. Я люблю его, но не могу быть с ним. Я абсолютно холоден к этому всему, и мне просто больно, но раз без него больнее, то почему я должен сам себя мучить? Я отдам ему всю ответственность, если не получится оторваться от него, подойду и скажу в лоб, что люблю его, понимая, что он знает итак.       — Так если он уже знает, не думал ли ты, что ему до фени?       — Было бы ему до фени — он бы не пел ту песню.       — Думаешь, она посвящалась тебе?       — Знаю. Все знают. И все молчат.       — Они разделяют твою печаль, просто не хотят такого же для себя. Я уже отношу себя к ним, полностью, потому что чувствую, что твоя боль и Феликсова попытка показать тебе, что он знает о твоих мучениях, это не моего ума дело, но я к этому теперь тоже причастен.       — Я боюсь признаваться ему. Потому что тогда всё пойдёт под откос и у меня, и у ребят, и у него.       — Я понял! Как ты не понял? Эта песня не только для тебя! Ты сказал, что Феликс всегда на десять шагов впереди, и сам же об этом забыл!       — Что ты имеешь в виду?       — Он подготавливал вас к твоему признанию, Чанбин! Если я прав, то прямо сейчас ты должен почувствовать себя прыщом, потому что, чтобы он сам прорвался, нужно потереть кожу вокруг.       — В тебя Феликс вселился что ли?       — Он показал, что вы все уже готовы к твоему признанию, и, когда ты осмелишься, никто не удивится. Все скажут: «Наконец-то», — и выдохнут с облегчением.       — Так, я, получается, дурак? Я просто оттягиваю время и перекрываю воздух?       — Да! Они ждут!       — Но ты же не хочешь сказать, что Феликс ответит взаимностью? Или…       — Конечно, он не ответит взаимностью. Но только представь, насколько всем вам станет легче.       — …и действительно…       Хлынет дождь. Парни спешат покинуть нагретые места на давно опустевшей набережной. Чанбин обувается наспех. Чувство неизбежности догнало его, наступило на пятку, но не подкосило. Возможно, Сынмин спас его только что — от Феликса или самого себя. Он совсем не книжный персонаж — он реальный, из плоти и крови, из чувств и мыслей — своих собственных и чужих. Только он оптимист. Пример симбиоза оптимизма с реализмом. Он как Феликс 2.0, но наполовину противоположный. Чанбин думает, что с ним ему было бы легче. Только любит он не его, и в этом не вся проблема. Феликс не любит Чанбина. Вот это уже повесомее. Скоро он признается. И, кто знает, может звёзды покажутся в зеркале знаком удачи, а может, всё произойдёт так, как все уверены… Чанбин, во всяком случае, уверен теперь только в своей любви. Тяжело? Да… это Феликс.