Вечер

День подходит к концу: уже давно село солнце и на улице было темно. Двое шли по мосту, их путь освещали городские огни, как свет от фонарей, так и свет из окон далёких зданий. Они неспешным шагом направлялись домой, как пройдя до середины моста, один из них остановился, мягко сжав ладонь другого. — Давай ненадолго остановимся. Я хочу растянуть этот момент. Получив в ответ короткий кивок, Осаму ведёт Фёдора ближе к перилам, не отпуская руки. На улице относительно тихо, лишь где-то издалека слышен настолько привычный шум города, что они его даже не замечают. Дазай решает закурить. «В нашей одежде ты выглядишь великолепно.» Эти слова были сказаны сразу же после того, как утром Дазай нарядил Фёдора в кимоно, за ними последовали многочисленные поцелуи комплименты между делом. Фёдор наконец-то урвал выходной и пообещал этот день полностью посвятить Дазаю и запланированному романтическому свиданию. И пусть они целыми днями физически находятся рядом в одной комнате, Достоевский весь день работает за компьютером, а после работы сразу ложится спать, Дазай же в свою очередь просто бездельничает: читает книги Фёдора и спит по пятнадцать часов; когда он за работой, ним не поговоришь, оно и понятно. Такова натура трудоголика, можно было бы подумать, если бы Осаму не знал, что его любимый так мучает свои глаза и спину из-за собственной тревоги, прикрывая это трудоголизмом; трудоголизм — это про незнание меры в работе и всё такое, а Фёдор знает меру во всём, именно поэтому он изнуряет себя работой, пока глаза не начнут слипаться прямо за компьютером. Достоевский также знал, что Дазай подозревает о его тревоге, но не было у них заведено постоянно делиться своим болезненным — ни тот, ни другой не желал насильно вторгаться в души друг друга — если такие разговоры и начинались, то довольно спонтанно: вот здесь у меня болит настолько сильно, что я порой не могу пошевелиться, а в ответ — понимающий кивок и минимум слов, и этого достаточно. Они подолгу могут обсуждать спорные моменты в книгах, новости из газет, фильмы, да что угодно, но когда речь заходит о внутренней, давным-давно у обоих глубоко закопанной боли, произносится мало слов, будто бы они негласно договорились: помолчим о наших тревогах вместе и боль уйдёт. И это правда работало. — Потрясающий вечер, — его шёпот был настолько тих, что нельзя сказать, что он потревожил тишину, однако Дазай успел за это время погрузиться в свои мысли. — М? А, да… — Осаму, оперевшись руками на перила посмотрел на Фёдора, чей взгляд был устремлён в небо, вновь убеждаясь в том, насколько же ему идёт кимоно. Достоевский зевает, прикрывая рот рукой, не сводя глаз со звёзд. — Ты уже хочешь спать? — В это время я обычно сплю уже, — он вытер намокшие глаза после зевоты. — Если хочешь спать, то идём домой. Дазай уже было отпустил перила и развернулся, чтобы пойти, как Фёдор остановил его за рукав. — Ты же хотел побыть здесь, — между этими словами он притянул Дазая к себе в мягкие объятия, — ничего страшного, если мы немного задержимся. Осаму уткнулся носом в родные волосы, они всё ещё пахли чем-то сладким, вперемешку с ненавязчивым, но очень приятным личным парфюмом Фёдора. Рука сама тянется распустить хвостик; волосы будут ещё роднее, когда они распущены, потому что Фёдор редко их заплетает. Безусловно, Фёдору очень шли всякие милые хвостики или косички вокруг головы, Дазаю очень нравилось, но именно сейчас хотелось бы чего-то такого домашнего. — У тебя волосы всё ещё пахнут выпечкой, которую мы ели днём, — он шепчет, вдыхая запах, — я теперь хочу есть. — Зайдём в круглосуточный, — совсем расслабленно, будто готов заснуть, отвечает Фёдор. Чем дальше ночь, тем холоднее на улице, поэтому Дазай спустя несколько мгновений приятной тишины чувствует мелкую дрожь в этом хрупком теле, и прижимает его к себе. — Тебе холодно? — Прохладно просто. Он поцеловал Фёдора где-то чуть выше лба и немного отстранился. — Тогда пойдём домой уже, — Дазай развернулся, взяв Фёдора за руку, и зашагал дальше по мосту, свободной рукой ведя по перилу, — не хочу ухаживать за тобой, когда ты опять сляжешь. Конечно, он пошутил. Здоровье Фёдора — это подул прохладный летний ветерок, и он уже лежит с насморком и температурой. Любые проявления простуды отсылают Достоевского к детству, где он, вместо того, чтобы проводить беззаботное время в школе или на улице после уроков, как все нормальные дети, проводил время в постели без сил даже встать попить любимый чай. Дазай же напротив — в детстве был тем ещё сорванцом и почти никогда не болел, можно даже сказать, что его воспитывала улица, потому что лет с тринадцати он уже мог не приходить домой сутками; иногда он спал на улице, иногда слишком легко одетый для той поры, иногда в нетрезвом виде, но всё равно никогда не болел. Поразительно то различие, которое есть между ними: у Осаму очень крепкое физическое здоровье, но до ужаса расшатанное психическое, а у Фёдора аналогичная ситуация, но наоборот. Нет, Фёдор отнюдь не был полностью психически здоров, но определённая выдержка в этом плане у него точно была, тут Дазай очень сильно ему уступает — как бы идеально он ни играл человека с резиновым терпением, внутри у него постоянно творится что-то точно похуже адища; у Достоевского терпение было настоящим, стабильное настроение не менялось каждые пару часов, в нём не прослеживается тенденция к саморазрушению: даже чересчур погружаясь в работу, он старается соблюдать свой режим и хорошо спать. В конце концов, ему и с людьми комфортно, и без людей ему даже лучше, словно он не боится самого себя и не пытается сбежать, чего не скажешь о его партнёре. Фёдор поморщился от мысли, что Дазай той рукой собирает всю грязь с перила, но ничего не сказал. У Дазая никогда не было понятия чистоплотности, не появилось оно даже спустя годы проживания с Фёдором. Главное, чтобы он меня этой рукой не трогал, подумал Достоевский, прекрасно зная, что он будет. — Знаешь, сколько раз я летел с этого моста в воду? — до неуместности резво спросил Дазай. Фёдор промолчал, ни одна мускула на его лице не дрогнула. — Однажды я разбил голову, представляешь?! И всё равно выжил! — Это многое объясняет, — он снисходительно улыбнулся, — но я рад, что ты выжил и мы сейчас можем так проводить вечера. Дазай что-то про себя хмыкнул и больше ничего не говорил. Как и было решено, молодые люди забежали в магазин и набрали себе булочек к чаю на утро. По пути домой Дазай открыл одну из них и после каждого надкуса предлагал Феде, но тот отказывался, видите ли, не время уже для еды. Зайдя домой, Осаму даже не дал Фёдору шанса разутся, утянув его в поцелуй. Что-то тоскливое было в этом поцелуе, хотя казалось, что Дазай был в счастье и умиротворении. Фёдор не любит целоваться публично, на улице, в гостях, где бы то ни было, даже если бы все присутствующие знали об их отношениях. Достоевский прислонился спиной к двери, обвив руки вокруг забинтованной шеи, холодными пальцами лаская чувствительную кожу на затылке. Он всегда такой нежный, это так контрастирует с его вечно ледяными и острыми пальцами. После поцелуя Дазай уронил лицо где-то между шеей и плечом Фёдора, на этот раз вдыхая природный запах его тела. Порой Дазаю не верилось, что Фёдор настоящий. — Мой любимый ‘Саму… Так приятно, когда он использует именно эту форму имени. Кроме него больше этого никто не делает. Голова тяжелеет. Пальцы всё так же перебирают волосы на затылке. Его дыхание такое спокойное. — Давай ляжем спать вместе. Дазай что-то промычал и отстранился, проходя вглубь квартиры. Резкую перемену в настроении Фёдор заметил, конечно, сразу. В спальне Дазай раздевался слишком медленно, в основном наблюдая за тем, как бережно Фёдор снимает с себя все слои одежды и так же бережно складывает их. Он аккуратен во всём. — Ты чего не переодеваешься? Так спать собрался? И вправду. Чего ты застыл, Дазай? — Смотреть на тебя — одно загляденье, — кокетливо улыбнулся он во весь рот. — Я спать хочу, Дазай, — он бросил в Дазая его скомканную домашнюю футболку, которая каким-то невообразимым образом оказалась в шкафу на полке Фёдора. Если им удавалось лечь спать в одно время, Осаму любил свернуться почти калачиком и уткнуться носом в футболку Фёдора. Эта ночь не была исключением. Холодная рука покоилась на плече Дазая. Можно засыпать. Или нет? Вновь чувствуется мелкая дрожь, но в этот раз она уже исходит не от Фёдора. Дазай плотнее к нему жмётся, обвивая тело руками так, словно Фёдор собирается вот-вот бежать из постели. — Я так боялся, что этот день закончится, — нарушается наконец напряжённая тишина. Теперь понятно, почему под конец свидания он стал таким отстранённым и задумчивым. Достоевский так загрузил себя работой, что перестал обращать внимание на Дазая, и если поначалу Дазай пытался привлечь внимание тем, что постоянно мешал Фёдору работать, то потом Дазаю стало вовсе не забавно. Тревога нарастала с каждым разом, когда Фёдор холодным голосом вторил: «Не мешай, я занят.» Такой камень с плеч упал, когда он объявил о выходном, который он потратит не за сидением за книгой, снова не обращая на Осаму никакого внимания, а полностью посвятит его совместному времяпрепровождению. Но после… всё же будет как раньше? — Сердце моё, — он начал гладить взъерошенные волосы, — я никуда не денусь. Я постараюсь брать выходные чаще. Дазай поёрзал лицом по чужой футболке и глубоко вздохнул. — Я так скучал по тебе. — Знаю.