Исповедь лжеца

— Дазай, ты уже закончил? — своим обыкновенным серьезным тоном поинтересовался Доппо. — Ха-ха-ха-ха! Конечно-конечно, уже почти все доделал! — пытаясь смехом скрыть неловкость и растерянность, ответил Дазай. Разумеется, Дазай — известный в агентстве бездельник — даже и не приступал к заполнению отчета по недавно закрытому делу. Видя витающего в облаках напарника, Куникида прекрасно понимал, насколько все действительно близко к завершению, однако не стал одаривать его лишним вниманием и поучать — настолько был утомлен подобными выходками. Да и сама задача, в конце концов, не требовала своего скорейшего выполнения и совсем не была трудоемкой — скорее, утомительной и скучной. Доппо развернулся и ушел, устало потирая переносицу. До конца рабочего дня оставались всего-навсего 15 минут — начинать заниматься чем-либо полезным не было никакого смысла, особенно если отлынивал целый день. Проводив своего товарища взглядом и лишний раз убедившись, что он не вернется в ближайшее время, Дазай спрятал у себя в кармане канцелярский нож и продолжил мечтательно смотреть в окно. Множество крошечных капель дождя мягко падали на стекло, издавая приглушенные звуки хлопка, которые полностью бы слились в единый эмбиент, если бы не яркая атака каждого удара — и при этом сами следы сливались в единые подтеки. Подобная погода как нельзя кстати подходит для посещения одного старого друга. Видеться с ним, к сожалению, доводится нечасто, но в том, что эти встречи дарят Дазаю по-настоящему домашнее чувство уюта, сомневаться не приходится. Как только часы ознаменовали — на сегодня — свободу от контрактных обязательств, Осаму оказался первым, кто вышел из офиса агентства, и поспешил скрыться — хвост ему точно не нужен. Осмотревшись и заключив, что никто за ним не последовал, Дазай расслабленно улыбнулся, положил руки в карманы и медленно направился к другу в гости. Практически мгновенно пальто Осаму отсырело, а его волосы стали мокрыми и тяжело свисали, так и норовя прилипнуть к коже и залезть в глаза, однако никакие неудобства не стоили его внимания. Вместо этого он наслаждался видом лучей солнца, с трудом просвечивающих сквозь тучи, словно на апокалиптической картине, каплями, ритмично и глухо барабанящими по плечам и спине, прохладой воды, медленно стекающей по горячему лицу… Полностью растворившись в этих мелочах, Дазай и не заметил, как пришел, куда хотел. Вокруг него развернулся уже практически привычный пейзаж — небольшая огороженная металлическим забором равнина с аккуратно постриженной травой, парой деревьев, возвышающихся над общей плоскостью, и стройными рядами похожих друг на друга надгробий. Перед одним из них, внешне совсем непримечательным, стоял Дазай. — Эй, Одасаку, — звонко и спокойно прозвучал его голос. Легкая улыбка не сходила с губ. На этом надгробии было крупно высечено «С. ОДА», и оно занимало особое место в сердце Дазая. — Прости, что опоздал: цеплялся за то немногое, что может приносить удовольствие в жизни. Дазай усмехнулся и по обыкновению сел на могилу, оперевшись спиной на надгробие, будто бы это был обычный стул. Каменная плита сильно вытягивала тепло из тела детектива, что для него было совершенно не важно — если он в принципе это замечал. — Я тебя довольно долго не навещал, и у меня накопилось столько разных новостей и мыслей, которые ты непременно должен узнать… — с этими словами Дазай достал из кармана нож и выдвинул его лезвие, — но времени у нас не так много. Раз — и парой ловких движений срезанный с левой руки бинт падает на землю, оголяя истерзанную шрамами бледную кожу. Два — и по ней начинает вальяжно стекать ручейком — ни тонким, ни широким — темная, цвета спелой вишни, кровь. Впрочем, как начала, так и закончила: дождь размазывал аккуратный ровный поток в невнятную разбавленную жижу. Безболезненное самоубийство, желательно, с красивой девушкой — вот о чем мечтал Дазай. Однако умертвить себя полностью без страданий, к сожалению, невозможно (по крайней мере не было никого, кто бы достоверно опроверг этот логичный вывод), а дамы сердца, разделившей бы эти грезы, к настоящему моменту так и не нашлось; так что приходится терпеть как одиночество, так и слабую, почти что фоновую жгучую боль вместе со странным чувством вытекания жидкости из руки. Что ж, в конце концов, бывало и хуже. Дазай аккуратно положил руку на землю ладонью к небу, запрокинул голову назад и закрыл глаза. — Уверен, что у тебя дела идут отлично, так что я расскажу о своих. ВДА сейчас в самом своем расцвете, и меня очень радует быть их частью. За какое бы дело мы ни взялись, по итогу оно разрешается успешно. Мы караем преступников, помогаем пострадавшим и даже недавно дали приют двум потерянным душам. Ацуши и Кёка отлично справляются и очень гармонично влились в коллектив. Дазай усмехнулся и бросил взгляд вниз. Темно-красная кровь уже успела смешаться с образовавшейся вокруг лужей и пропитать небольшой участок пальто с левой его стороны, придав необычный окрас. — Ха, да ты только посмотри, Ода: выглядит в точности как твои волосы. Словно ты снова рядом… — вздохнул Дазай, замолчал на несколько секунд, а после продолжил, — знаешь, Ацуши хорошеет с каждым днем. Он больше не тот слабый мальчишка, растворяющийся в жалости к себе. Уверен, о таком несчастном сироте ты с радостью хотел бы позаботиться. Но сейчас Ацуши хотя бы на мужчину стал похож, ха-ха-ха! Он все ближе к примирению с Тигром, а Портовая мафия, Гильдия и Крысы его закалили… Дыхание Дазая участилось, он стал отчетливо чувствовать стук собственного сердца и появился жар: на заживление пореза организм бросил немалые силы, а природа, точно заботливый ангел, мягко остужала его пыл. В то же время пятно темно-красной крови понемногу расширялось и просачивалось насквозь прямиком к жилету. — У Акутагавы все такой же вспыльчивый и непримиримый по отношению ко всем нрав… Только по отношению ко мне он по-собачьи раболепен, — голос Дазая стал немного тише, и он открыл глаза. Солнце было полностью заточено тучами без единого шанса на спасение, и окружающий мир стал темнее. Однако, кажется, слегка темнее, чем он должен был. — Но стоит отдать ему должное, ведь он тоже немало спрогрессировал. Все же он стал сдержаннее в своих порывах. И нынешний Акутагава больше не меч без щита — пусть до сих пор и предпочитает первое второму. Но мне было отрадно наблюдать за его совместной работой с Ацуши. Они отлично дополняют слабые стороны друг друга и преумножают сильные… Ах, надеюсь, они найдут общий язык, сдружатся и станут куда лучшим дуэтом, чем я и… — Дазай запнулся, прочистил горло и с презрением продолжил, — Чуя. Пока естественный таймер медленно отмерял оставшиеся секунды, Дазай не переставал рассказывать Оде о последних событиях в жизнях тех, с кем связан. Он радостно рассказывал о своих перебранках с Куникидой, о партиях в го с Фукудзавой, о прятках от Йосано после предыдущего дела ВДА, о становлении Кёки как детектива, о детской наивности Кенджи, о загадках, с легкостью разрешенных гениальным детективом Эдогавой Ранпо… О знакомых из Портовой мафии Дазай предпочел не упоминать — разве что с явной насмешкой подметил, что возраст Огаю не к лицу. Весь список наиболее примечательных людей был пройден, но одного Дазай все же упустил — себя самого. Совсем недолго он пребывал в нерешительности, словно неуверенный в собственной важности и готовый сдаться после долгой ходьбы вокруг да около, однако, вспомнив, что не просто так поставил себя в крайне затруднительное положение именно на могиле Оды, собрался с силами и продолжил: — Одасаку… — прозвучал штробасом голос куда более слабый и заторможенный, чем час назад, с одышкой в конце каждой фразы, — помнишь, что ты сказал мне перед смертью? «Ты будешь вечно блуждать во тьме»… Ты ошибся. Из горла Дазая с небольшим импульсом вырвался поток воздуха, который по задумке должен был стать усмешкой — а стал лишь жалкий хрип, прошедший через голосовые связки практически беспрепятственно. Все тело Дазая было расслаблено, готовое вот-вот повалиться на бок, глаза закрыты, дыхание замедленно и поверхностно: он экономил все ресурсы тела лишь для того, чтобы успеть договорить. — Всю жизнь я был в сумерках. Ни жив, ни мертв. Свой среди чужих и чужой среди своих. Никто не мог ни понять меня, ни убить — даже я сам. Никакой соратник не смог расшифровать мою душу… Солдат «Мимика», полиция, преступники, члены Гильдии, Демон Достоевский; пули, бомбы, гравитация, яды, препараты, течение реки не смогли ее развеять. Кто-то говорил: «Хотел бы умереть — нашел бы способ»… Жизнь держит меня, но отвергает — смерть отталкивает, но любит. На пару мгновений воцарилась пугающе естественная картина звуков: ветер, шелест травы и дождь. После заминки голос продолжил потрясать естественный порядок вещей своей настойчивостью, содержа в себе нотки нечто отдаленно напоминающего обиду: — Теперь у меня точно получится. Не будет никаких оправданий. А ты, Одасаку… Мой единственный настоящий друг… Я тебя проучу. Дазай сделал долгий, обрывистый выдох; такой же могли бы издавать невольники, сбежавшие с каторги или смертники, избежавшие казни — но их чувства и близко бы не подобрались к этому облегчению. Побелевшее лицо юноши не выражало ничего, кроме скрытых от невнимательного взгляда сладкого предвкушения и надежды в приподнятых уголках губ. Где бы Дазай не оказался в итоге — в аду, раю или любом другом загробном мире — можно быть уверенным, что там его дожидалась сама Смерть, словно утонченная и возвышенная любовница простолюдина, страшащаяся собственных чувств и всеобщего осуждения; и Ода Сакуноске — единственный свидетель истинной сути души детектива, до понимания и принятия которой не успел сделать всего один шаг.