it's either they write our story, or we do \ либо они пишут нашу историю, либо это делаем мы

      Когда статуя Джозефа Крэкстоуна взрывается в день ее инаугурации, превращаясь в шлак в центре города Джерико, это месть за 397 лет лжи и переписанных историй. Это запоздало на 397 лет.        С тех пор как они существуют, семья Аддамс придерживалась единого неизменного кредо на протяжении стольких непрерывных столетий, что оно запечатлелось в их костях и выжжено в их душах. Мы с радостью лакомимся теми, кто хотел бы подчинить нас.  Поэтому, когда Уэнсдей Аддамс узнает о зверствах, совершенных на земле Джерико против одного из членов ее семьи и многих других невинных людей, ее кровь требует отмщения, пронзительные слова этого вероучения отпечатываются в ее мозгу и эхом отдаются в глубине ее груди.        Она слышит зов несправедливо убитых, чья кровь, кости и пепел впитываются в землю и камень этой жалкой захолустной деревушки. Она следует своим видениям и инстинктам, находит место их последнего упокоения, узнает ужасную правду. И когда приходит подходящее время, что-то зажигает спичку, чтобы все вспыхнуло, когда начнется игра Уэнсдей.        "Зима" Вивальди срывается с ее пальцев, смычка и виолончели резкими, быстрыми ударами, как кровь из свежей жертвы. Всего в нескольких футах от нее прогремел взрыв, и жар согрел ее кожу в жестокой имитации погребального костра или, возможно, в память о стольких изгоях, брошенных в пламя.        Уэнсдей Аддамс улыбается, когда образ Джозефа Крэкстоуна превращается в расплавленную бронзу и поднимающееся пламя.        Но несколько часов спустя, когда пыль оседает и девушка возвращается в Nevermore, новое открытие застает ее врасплох и оставляет горький привкус во рту. Директор Уимс знала правду; она знала о зверствах, запечатленных в самой почве Джерико, о поджогах и убийствах, стертых из истории при помощи приторных басен и красноречия, и хранила молчание.        Она ничего не говорила, проводя разъяснительную работу день за днем, словно отчаянно надеясь, что забвение грехов прошлого в конце концов проложит путь к чему-то лучшему.                 — Ты не можешь построить структуру на прогнившем фундаменте, — кипит в ее голове —ты не можешь основывать правду на лжи и все еще говорить, что это правда.         И где-то глубоко в груди гота, в той почерневшей, бьющейся яме, которую какая-нибудь глупая душа назвала бы сердцем, кипит кровь многовекового наследия.                — Как вы смеете забывать, что они сделали с теми, кто был до нас! Как вы смеете забывать о невинных, закованных в цепи и сожженных за преступление своего рождения! Как вы смеете забывать о них!         Но она не может изменить то, что уже сделано, поэтому прикусывает язык и поворачивается спиной к женщине, которая, как она надеялась, будет отличаться от тех, кто был до нее.          Возвращаясь в, Офелия-холл, Уэнсдей позволяет себе надеть удобную одежду и придерживаться четкого распорядка дня, игнорируя свою соседку по комнате, которая, кажется, занята другими делами. Она ставит часы на час и начинает писать, погружаясь в щелчки металлической печатной краски по бумаге и шепот микрокосма, рождающегося с каждым напечатанным на странице словом.          Ее пальцы так и чешутся схватить оружие, сжать его в кулак, стремиться к насилию, мести или чему-то еще, что могло бы утихомирить бурю, все еще бушующую в ее животе. Она игнорирует это желание, скребущееся в глубине ее сознания, как зверь, запертый в клетке, запирая его в той пустоте между ребрами, где умирают все ее эмоции. И она пишет.          Уэнсдей, как обычно, погружается в описание жестокого убийства, но на этот раз она пишет с точки зрения жертвы. Она ныряет глубоко в эту бесконечную бурлящую пропасть между грудиной и ребрами, собирает грязь, воспоминания и видения, и тонет в гневе, страхе, ужасе, беспомощности.          Она представляет себе жертву с кинжалом, воткнутым в живот, и запястьями, закованными в цепи. Она представляет, как убийца, переодетый пилигримом, заманивает их в ловушку, из которой им не выбраться. Она представляет, как жизнь вытекает из их внутренностей, едкую вонь и пропитку бензином, вылитым на них, искру спички, предназначенную для того, чтобы поджечь их                 — Слишком много?         Девушку вырывает из ее бумажного мира тошнотворный голос, который за последние несколько недель стал ей слишком знакомым. Энид Синклер, самая яркая личность, с которой она имела несчастье познакомиться, и нынешний источник ее рассеянности. Она замолкает на полуслове, пробегая пальцами по клавишам, прежде чем вздохнуть и обернуться, чтобы посмотреть, о чем сейчас спрашивает ее соседка по комнате.          Уэнсдей немедленно сожалеет об этом решении, когда видит тошнотворно неоновый предмет одежды, который Энид держит в руках, и резко оборачивается, чтобы отвести взгляд от ужаса, свидетелем которого она только что стала.                — У меня такое чувство, будто ты только что наполировала меня, Энид.         Она слышит, как другая девушка продолжает шарить вокруг в ненужной панике, и гот пользуется моментом блаженной тишины, чтобы потереть свои ноющие глаза нежными пальчиками. Да смилостивится Богиня Луны над ее зрением, потому что, если она еще хоть секунду будет смотреть на это чудовище, она вполне может полностью ослепнуть.                — Я так рада, что сегодня свидание с Аяксом. Отвлеку свои мысли от этого дневного крушения поезда.         Уэнсдей лишь частично прислушивается к голосу блондинки, продолжая свою работу, но внутренне она возражает против заявления другой. Вторая половина дня не была крушением поезда; напротив, это был оглушительный успех, по крайней мере для гота. Энид, скорее всего, просто драматизировала ситуацию и жаловалась, как она всегда это делает.                — Я буквально думаю, что у меня посттравматическое стрессовое расстройство. Я имею в виду, я даже не успела исполнить свой танцевальный номер.          Определенно, Энид драматизирует, заключает Уэнсдей. Несмотря на то, что все это событие было настоящим зрелищем, особенно учитывая количество взорвавшегося динамита и легковоспламеняющихся материалов, она сомневалась в способности взрыва вызвать немедленное посттравматическое стрессовое расстройство. Хотя, если это так, то это означало, что все сработало лучше, чем ожидалось.          Уэнсдей решает пока оставить этот ход мыслей в другом русле, невозмутимо отвечая на бессвязную болтовню Энид — Какая трагедия.          Блондинка продолжает болтать, несмотря ни на что — Какой извращенный псих захочет саботировать такое жизнеутверждающее мероприятие?         Что-то в тоне соседки заставляет гота задуматься. Может быть, это из-за небрежности, с которой она произносит эти слова, может быть, из-за невинности в ее голосе, но Уэнсдей снова обнаруживает, что у нее чешутся руки. Она не "саботировала жизнеутверждающее мероприятие", она предотвратила дальнейшее прославление колонизатора, совершившего геноцид и массовые убийства.          Но она знает, что Энид не поймет мстительного рева крови в ее венах, не так, как это понимает Аддамс, поэтому она меняет тему — Ты опоздаешь.       Уэнсдей слышит тихий возглас удивления и шуршание ткани, прежде чем отвечает до боли звонкий голос.                — Пожелай мне удачи!         Следующие слова, которые она произносит, вырываются прежде, чем она успевает их остановить, пустота в ее груди наполняется теплом, которое разъедает внутреннюю часть грудной клетки.                   — Если он разобьет тебе сердце, я прибью его гвоздем.          Уэнсдей обнаруживает, что этот прилив тепла, начинающий пузыриться и закипать во впадинах между ее ребрами, - то же самое ощущение, которое она испытала, когда обнаружила Пагсли связанным в своем шкафчике, но еще сильнее. Это не имело никакого смысла: почему из всех людей это отвратительное чувство в ее груди было сильнее с Энид Синклер, чем с ее собственным братом?          Даже повернувшись спиной и отвлекшись, Уэнсдей чувствует улыбку и подмигивает ей, прежде чем уйти, шаги другой девушки удаляются, когда дверь открывается, а затем закрывается. Это неестественное жжение в груди и мысли, которые оно вырывает из ее головы, остаются, как раковая опухоль, и гот подавляет их стуком клавиш своей пишущей машинки.          По мере того, как ночь подходит, а время идет к концу, Уэнсдей обнаруживает, что зуд, который был до этого, возвращается с новой силой. Слова на странице сливаются воедино, превращаясь в охоту Вайпер на серийного убийцу, переодетого пилигримом, ее стремление привлечь его к ответственности и отомстить за всех тех, кого он предал огню. Чем глубже она погружается в историю, тем сильнее становится зуд.          Ее рукам становится неуютно тепло под рукавами толстовки и футболки, поэтому она сбрасывает первую вещь. Кожа на сгибах ее локтей сухая и воспаленная, она горит в тандеме с царапанием в глубине сознания и разъедающим кислым теплом в грудной клетке. Она игнорирует это.          Пока Уэнсдей продолжает путешествие Вайпер, все, о чем она может думать, — это Джозеф Крэкстоун, город Джерико и видение, которое было у нее в том разрушенном доме собраний. Она помнит едкое зловоние страха в воздухе, вонь железа и золы, десятки изгоев, прикованных цепями к полу, как скот на убой. Она помнит, как Гуди Аддамс полоснула Крэкстоуна по лицу в тщетной попытке взбунтоваться, и что за этим последовало.          Руки Уэнсдей дрожат от звука пощечины, отдающегося в ее ушах, как церковный колокол, и пальцы соскальзывают.            Бормоча тихие проклятия своей некомпетентности, девушка вынимает страницу из пишущей машинки и откладывает ее в сторону для изучения. Ее губы скривились от отвращения, когда она заметила несколько грамматических и структурных ошибок в своем письме, хотя она призналась себе, что это ее самая вдохновенная работа с тех пор, как она приехала в Nevermore.          Уэнсдей уделяет минутку, чтобы еще раз перечитать страницу метафорической расческой с мелкими зубьями, регулируя освещение, чтобы лучше разглядеть чернила, и делает паузу. Это дальнейшее изучение ее работы выявляет недостатки в абзацах и предложениях, которых она от себя не ожидала. А именно, эмоция, пронизывающая каждое слово, отпечатанное чернилами, подобно яду, блестящему на острие хорошо заточенного ножа.          Ее кожа покрывается мурашками и горит с каждым предложением, которое читают ее глаза, гнев во внутреннем монологе Вайпер невероятно нехарактерен и слишком эмоционален, на ее вкус. Написанное Уэнсдей — это не логичный прагматизм детектива, расследующего дело, а ярость, гнев и ненависть, необузданные и пылко истекающие кровью в каждом слове, подобно артериальной ране, из которой хлещет жизненная кровь.            Текст читается как бесхитростное обнажение души, всех ее потрескавшихся и гноящихся частей, и гот презирает это.          Звук двери позади нее, распахивающейся, чтобы с грохотом удариться о стену, вырывает девушки из мыслей. Энид, похоже, вернулась раньше, чем ожидалось.            Уэнсдей вздыхает и поворачивается, чтобы увидеть Энид в ее кошмарно ярком наряде, с лица капают слезы, а когти вытянуты. Что ж, у нее был свой ответ на вопрос, почему другая девушка вернулась раньше: очевидно, данные были получены не очень хорошо, хотя ей пришлось бы попросить собрать больше информации. Она лениво замечает облупившийся лак на ногтях другой девушки, выглядящий так, словно их обо что-то поцарапали.          Но при виде открыто рыдающей соседки что-то ломается в груди гота, и она надеется, что это ребро или легкое, а не что-то глупое вроде сердца. Тем временем Энид топает к своей кровати и бросается на груду отвратительно мягких игрушек, кричит в них, прежде чем начать скулить, как собака.             Уэнсдей пристально смотрит на блондинку, прежде чем встать со стула и подойти, останавливаясь у линии клейкой ленты, отделяющей цвет от монохрома. Требуется несколько мгновений, чтобы решить, что сказать, но она выбирает прямые вопросы.                — Почему ты вернулась так рано, Энид? Неужели твое свидание прошло так ужасно, что тебе пришлось бежать обратно, поджав хвост? Мне нужно будет взять гвоздодер?          Когда Энид резко поднимает голову, чтобы встретиться с ней взглядом, ее голубые глаза-близнецы сияют, как тонкий слой льда на замерзающем озере.         Девушка понимает, что, возможно, она была слишком прямолинейна.        Оборотень еще глубже зарывается в свои тошнотворно мягкие игрушки и разноцветные простыни, вонзая когти в то и другое, словно скальпели, разрезающие плоть трупа. Уэнсдей наблюдает, как они разрезают плюшевые игрушки в руках другой девушки, как пух сыплется из только что появившихся слезинок, прежде чем хриплый голос Энид привлекает ее внимание — Не было никаких данных.         Уэнсдей моргает один раз, наклоняя голову набок на несколько градусов — Что ты хочешь этим сказать, Энид?         Блондинка резко вскакивает на ноги, ее туфли стучат по деревянному полу с такой силой, что доски сотрясаются, и она топает к готу, пока их не разделяет только граница, обозначенная скотчем. В лунном свете дорожки от слез на ее лице заметны и блестят — Я имею в виду, что никакого свидания не было! Он меня подставил! Ну вот, ты счастлива?         Девушка снова моргает, уставившись на Энид с невозмутимым выражением лица — Было свидание или нет, для меня не имеет значения, Энид. Я не нахожу удовлетворения в романтике. Что мне любопытно, так это почему ты так расстроена отсутствием романтических отношений, которые привели бы только к разочарованию, и если мне нужно будет выполнить свое обещание...         Энид протягивает руку, чтобы схватить Уэнсдей за воротник, задирает ее футболку и втаскивает внутрь. Сила этого рывка заставляет Аддамс пошатнуться, пытаясь восстановить равновесие, и как только находит опору, она поднимает взгляд, чтобы увидеть, как глаза Энид опасно сверкают сквозь глянцевый блеск непролитых слез. Если раньше эти голубые радужки были тонким льдом, то теперь они трескаются, обнажая ледяные глубины, готовые поглотить любого, кто в них упадет.          Когда девушка находит свои следующие слова, она молчит; она рычит прямо в лицо готу — ПОТОМУ ЧТО ЭТО ВАЖНО ДЛЯ МЕНЯ!         Уэнсдей застывает на месте от такого проявления ярости со стороны соседки, ее глаза на мгновение расширяются, и она не уверена, что делать дальше. Она скрещивает руки на груди, обнаруживая, что ее кожа неприятно теплая под пальцами, и напряжение нарастает в течение нескольких секунд, пока не спадает. Оборотень отпускает ее, словно обжегшись, отступает назад и, бормоча что-то, пытается что-то сказать.          В конце концов, Энид испускает долгий, прерывистый вздох, и ее тело оседает, как будто она несет на своих плечах тяжесть всего мира —Потому что это важно для меня, Уэнсдей. Хорошо? Потому что… потому что я надеялась, что, может быть, кто-то наконец захочет меня.         Это предложение и его открытая честность вызывают неожиданный отклик в девушке, сродни редкому скольжению ее пальцев по виолончели или пишущей машинке. Она сопротивляется желанию снова почесать свою воспаленную кожу, не обращая внимания на то, что ее разум чешется точно так же, что он не перестает чесаться — Почему ты так сосредоточена на том, чтобы быть желанной, Энид?           Блондинка начинает расхаживать взад-вперед, половицы скрипят у нее под ногами, она сжимает руки и прикусывает губу, щеки все еще влажные и блестят — Потому что это все, что у меня есть! Я не могу вырваться, я не могу заставить свою семью гордиться мной, я даже не могу назначить свидание! Я просто… Я хочу, чтобы кто-нибудь хотел меня! Неужели я так многого прошу?!          Любопытство Уэнсдей было задето. Она заметила страхи Энид в их первую совместную ночь: беспокойство другой девушки из-за того, что она не может измениться и, возможно, превратится в одинокого волка, и все последствия, которые это может иметь. Но теперь эти страхи проявились в полной мере, выразившись в рыдающем гневе, и, как любой хороший хирург, гот решает глубже проникнуть в инфицированную рану — Ты злишься из-за того, что тебя не хотят видеть, Энид?         Этот вопрос, кажется, что-то зажигает в соседке, потому что она резко поворачивается лицом, повышая голос и снова выпуская когти. Уэнсдей делает шаг назад, когда Энид снова начинает кричать — Конечно, это так! Я чертовски зла, потому что снова и снова пыталась быть милой, вызывать симпатию, делать все, о чем меня просят люди, и что я получаю?! Ничего!         Девушка останавливается и фыркает, плюхаясь обратно на кровать с грацией пьяницы — Уф... не похоже, что ты понимаешь хоть что-то из того, что я говорю. Ты совсем не сердишься...          Уэнсдей медленно выдыхает, тщательно обдумывая свой ответ на ошеломляющую правдивость Энид — Ты права. Я не понимаю твоего гнева, потому что я не поддаюсь гневу. Гнев оказывает опьяняющее действие, и я предпочитаю полностью избегать его, как и всех других эмоций. Они затуманивают рассудок, ослабляют чувства и подавляют логическое мышление.        Даже говоря это, она изо всех сил старалась не обращать внимания на зуд своей воспаленной кожи.                — Подожди, правда? Ни хрена себе — Энид закатывает глаза, ее голос отрывистый и резкий, но все еще хриплый — Но какое отношение все... это... — она неопределенно жестикулирует —  ...что ты только что сказала, имеет к тому, что меня подставили?               — Все, что я сейчас говорю, предназначено для того, чтобы ты могла начать учиться не терять себя в своем гневе. Гнев не приносит пользы разуму. А что касается желания быть желанной, помни, что, если они тебе ничего не дадут, ты ничего не должна им взамен,— Уэнсдей делает паузу, чтобы дать оборотню возможность усвоить информацию, которую она предлагает, прежде чем завершить свое объяснение кратким обобщением — Не превращай себя в того, кем ты не являешься, ради того, чтобы угодить другим. Тебе не требуется их одобрение, чтобы быть той, кто ты есть. Я надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду, Энид.         Энид колеблется, широко раскрыв глаза и рот, прежде чем кивнуть и поднять руку, чтобы вытереть слезы. Уэнсдей изо всех сил старается не насмехаться над открытым проявлением эмоций, как она обычно делает: не стоит расстраивать девушку, когда прогресс уже достигнут.                 — Я... думаю, что знаю. Да, я понимаю. Если я им не нравлюсь такой, какая я есть, тогда они могут пойти к черту сами.         Гот поджимает губы — Это грубый и чрезмерно упрощенный способ подвести итог моему заявлению, но я полагаю, ты уловила суть. А теперь, если ты меня простишь, я должна отложить свою законченную работу на ночь и найти свой гвоздодер, чтобы выполнить свое обещание.               — Хорошо... — Энид отвечает тихо, и Уэнсдей кивает в ответ, прежде чем отвернуться, чтобы убрать свои бумаги. Ее взгляд скользит по странице, все еще лежащей рядом с пишущей машинкой, по словам, смотрящим на нее черным, как кровь Аддамса, и она изо всех сил старается не обращать внимания на то, как ее плоть жалит от отвращения к тому, что она отрицает то, что написала.                  — Эй, Уэнсдей?         Девушка замирает при звуке голоса соседки, застенчивого и мягкого — Да, Энид?                 — Тебе не нужно доставать гвоздодер. Но... спасибо тебе,— Раздается глухой стук, когда Энид, несомненно, ложится отдохнуть, за которым следует тихое посапывание и выдох, когда она находит этот покой, оставляя гота наедине со своими мыслями.          Уэнсдей стоит за своим столом достаточно долго, чтобы луна полностью исчезла за окном, и смотрит на страницу перед собой. Ее рука тянется к коробке спичек, которая, как она знает, лежит в ящике стола, импульс поджечь мерзость письма перед ней поднимается, как акула из океанских глубин. Все, что потребуется, — это один удар фосфора, чтобы превратить его в пепел.          Но видение девушки об этом доме изгоев, закованных в цепи, как скот, и Джозефе Крэкстоуне, кричащем, чтобы сжечь все это дотла, мелькает у нее в голове, и она сдерживает себя. Достаточно было предано огню, достаточно уже превратилось в пепел, воспоминания и ложь. Она не хотела продолжать цикл выжигания правды.          Было сказано достаточно лжи: о Джозефе Крэкстоуне, об убийствах, о Nevermore и Джерико, о нормалах и изгоях. Они думают, что смогут спрятаться от нее с помощью обмана и уверток, но теперь она ищет, и она не остановится, пока не найдет правду, чего бы это ни стоило.          Уэнсдей улыбается про себя и, обернувшись, видит Энид, свернувшуюся калачиком среди горы мягких игрушек, на ее спящем лице улыбка, а дорожки от слез на щеках высохли. Она останавливается всего на мгновение, чтобы понаблюдать за спящим оборотнем, который, кажется, счастлив в каком-то скучном сне, прежде чем отвернуться и продолжить путь к своему шкафу.          Когда она протягивает руку, чтобы взять свою кожаную куртку для ночной выходки, гот замечает, что кожа на ее руках больше не воспалена, а зуд наконец-то прошел. Она в последний раз оглядывает комнату: на окно, впускающее лунный свет, на Энид, спящую в своей постели, на лист бумаги, лежащий на ее столе и испачканный чернилами ее правды.          Уэнсдей подходит к окну и открывает его, исчезая в ночи — Вернемся к расследованию.