АХАХАХАХ шутка

Не чувствовать холода, не думать о прошлом, настоящем и будущем. Сидеть на каменных ступенях, припорошенных снегом, и не думать казалось легким решением всего на свете. Отключить мысли и не ду-ма-ть. Соболь сжал горлышко стеклянной бутылки, пахнущей дешёвым алкоголем, но не сделал глоток, а лишь взглянул на неё каким-то мутным взором, словно не понимал, как она казалась у него в руках и почему половины содержимого уже нет. Он не покупал дорогой коньяк или отборное вино. Это — для наслаждения. Соболь же хотел забыться, и ему это удавалось. Но всего на три секунды в его голове что-то произошло, когда он посмотрел на правую руку, где белой неровной полоской был отмечен шрам. Всего на три секунды: одна секунда взяла нож, вторая секунда воткнула нож в сердце, а третья провернула лезвие. Прошлое, настоящее и будущее. Он не хотел брать нож, но так получилось. Разве мог он иначе? Разве у него тогда был выбор? Конечно не было. Или был. Сейчас уже неважно. Совершенно не имеет значения, насколько ему хочется выть от злой обиды и метаться, как загнанный зверь. Прошлое было, настоящее есть, а будущее должно быть, и ничего из этого не изменить, потому что всё предрешено до минуты. До гребанной минуты. Соболь зачерпнул рукой пригоршню снега и растёр по лицу. Ледяные покалывания вернули ему осмысленный взгляд. Он встал с ледяных ступеней, оставив бутылку на лестнице, и начал подниматься в серое, громоздкое здание высотой в шесть этажей. Здание находилось в Старом, или, как его ещё называли, Заброшенном городе, и все, кого сюда направляли, прибывали с одной целью — смерть. Камеры смертников отгораживались каменной стеной шириной в пятьдесят сантиметров, в каждой камере — по одному заключённому. Маленькие комнатки, больше похожие на каменные гробы, вмещали в себя узкую металлическую кровать с тонким матрацем, цепи, один конец которых был надёжно прикован к кольцу, а вторым концом приковывали заключённого. Стоящие у входа архангелы пропустили мужчину, как только увидели в его руке пропуск, который он безо всяких эмоций протянул как доказательство того, что имеет право здесь быть. В этом уже давно не было необходимости, потому что Соболь приходил сюда каждый день, но закон есть закон. Против закона нельзя пойти. Архангелы вели себя с ним учтиво. Один из них однажды спросил: — Господин Сим, по городу ходит много слухов, и я… Я понимаю, всем слухам верить не стоит, но всё-таки правда ли, что… — Да, — прервал его Соболь, даже не взглянув на собеседника. Ему запомнились только белые перчатки с золотыми узорами и небольшим пятнышком грязи у большого пальца, которое тот старательно прятал. — О, тогда… Для достижения цели все средства хороши, — неловко проговорил он, и поспешно добавил, — Я Вас не осуждаю, и многие из моей части полностью Вас поддерживают. — А остальные? — Остальные поддерживают новый режим, так что можно сказать, что остальные тоже Вас поддерживают, господин Сим. Вы же стояли в рядах самых деятельных участников переворота, — когда он говорил эти слова, в голосе слышалась радостная гордость за своих товарищей, и за то, что он стоял рядом с тем, кого считал своим кумиром. Соболь тогда пожал плечами: ему действительно нечего было сказать. На этом разговор закончился. Пока он вспоминал, его отвели к камере 210. Дорогу сюда Соболь помнил наизусть. Это число выжжено на разорванной душе Соболя, и оно никогда не потускнеет. — Волк, — хрипло прошептал Соболь, когда архангел ушёл. Затем он прокашлялся, и более звучно позвал: — Волк! Привычное молчание в ответ. Всегда. Они перестали разговаривать, когда Волк оказался здесь. По вине Соболя. Но в чём его вина? Виноват Волк, только он и виноват. А Соболь выполнял свой долг. «Любой ценой», как сказал Глава. Любой ценой — это любой ценой. Неважно, как много нужно заплатить, неважно, чем нужно заплатить за победу. Он следовал этому всю свою жизнь, выгрызая победу, потому что всё ради народа, но… Что тогда остаётся Соболю? Всё началось с того, что тот, кто был его целью, внезапно заступился за него в баре перед пьяными в хлам посетителями просто так, без всякой причины. Впервые Соболь осознал, что никто так не делал. Это не чувство долга, не расчётливость, это… обычная помощь. Соболь справился бы сам, несомненно, и в голове уже прокрутил тысячи вариантов отступления, но бежать не пришлось, потому что Он встал на его защиту. «– Привет, — внимательный взгляд смотрит прямо на растерянного Соболя, — никогда тебя раньше не видел здесь». И в этот момент Соболь взял нож. «– Забрёл от скуки, — беззаботно отмахивается Соболь, прекрасно отыгрывая роль беспечного паренька, — А ты здесь часто бываешь? — Не очень, — отвечает Он, а по-звериному жёлтые глаза не отрывают пронзительного взгляда, — Но эти мудаки часто тут ошиваются. — Что ж, тогда мне невероятно повезло, что ты меня спас, — дружелюбно произносит Соболь». И в тот момент шестерёнки в его голове заработали, создавая План. — Волк, — с надеждой произнёс Соболь. Так или иначе, каждая их встреча проходила в несколько этапов. Первый этап — вера в то, что он сможет что-то изменить. Хотя бы на несколько секунд, но изменить отношение Волка. Это быстро исчезало, уступая место второму этапу — оправдание своему поступку. — Это было на благо народа, понимаешь? Волк, ты же знаешь, что я не мог по-другому, я должен был так поступить ради всех. Ты убивал моих товарищей, моих соратников… Я разве мог что-то поделать? Соболю показалось, что Волк горько усмехнулся. Наверное, ему всё же показалось. Через несколько минут их встреча переходила на новый этап — гнев. — А, собственно, почему? Почему я должен искать оправдание себе? Мы враги. С самого начала ими были. Ты — оружие радикалов, я — твой противник. Вот только стоя на кухне в квартире Волка, он совсем не думал об этом. «–Уютно, — Соболь проводит ладонью по крепкой деревянной столешнице, — Ты сам всё так обставил? — Почти. Это дом моей подруги, я ей помогал, — не поворачиваясь, отвечает Волк». — Мы враги. Ничего общего между нами быть не может. «–Она здесь не живёт? — осторожно спрашивает Соболь. Лицо Волка омрачается. Он отворачивается и глухо отвечает: — Больше нет.» Через несколько минут гнев уступал место сожалению. Соболь, словно щенок, скулил и молил о прощении; метался внутри, как будто это его заперли в клетке; почти царапал холодный камень, захлебываясь своими словами: — Волчик, Волк, милый, ты… Ты же знаешь, ты же… Прости, я всё сказал не так, всё не так. Я только, я… Запутался. Ещё тогда, на крыше, он понял, что его затягивает в трясину, и даже, когда всё совсем закончится, Соболь останется, и ничего не будет, как раньше. Инициатором их первого поцелуя стал Волк. Они сидели на ржавеющей крыше одного из многочисленных домов Лютума, смотрели на звёзды, которые в тот день не были закрыты облаками. «– Волк, — шепчет он, очарованный, — красиво? — Красиво, — тихо соглашается Волк, и его губы трогает странная улыбка.» С Соболем маска снималась, но каждый раз, когда Соболь смотрел в лицо Волку, грудь стягивало неприятным чувством. Соболь запихивал это чувство поглубже, не давая себе задуматься о том, что он делает и что будет дальше. «–Соболь, — Волк вдруг придвигается ближе, поворачиваясь к нему» Соболь помнит, как блеснули в тот момент глаза Волка. «–Соболь, — ещё тише говорит Волк, и почти невесомо спрашивает, — Можно… Поцеловать тебя?» Соболь помнит, как Волк внимательно смотрел на него, дожидаясь ответа. Соболь помнит, как с его губ сорвалось дрожащее: «–Можно». Сбивчивые мольбы простить его сменились на молчание. Соболь знал, что ничего из этого не поможет. Ему хотелось утонуть в воспоминаниях, которые каждую ночь являлись к нему во сне. Конечно, самым ярким воспоминанием наравне с поцелуем было то самое: кровавое, злое, обманчивое, жестокое. Шрам на руке напоминал ему об этом постоянно. *** В тот день Соболь долго размышлял над Планом. Конец должен был случиться, и ему поставили сроки. Завтра, не позднее вечера. Внезапно в дверь постучали. Соболь помнил, как он вздрогнул и ринулся открывать. На пороге стоял чумазый мальчишка лет десяти, в руках он держал помятый конверт. — Вы — Соболь? — с любопытством посмотрел на него мальчик. — Я. — Тогда это вам. Он сунул ему письмо и быстро убежал. Соболь закрыл дверь и вскрыл письмо. Ровным почерком были выведены слова: «Может, встретимся? Завтра, в шесть часов вечера, «Змеиная яма». Соболь выдохнул. Всё решалось за него, надо лишь спуститься вниз, к хозяину, и отдать ему эту записку. Соболь сунул ноги в старые берцы и поплёлся вниз. Он научился наступать на те места, которые не скрипели, поэтому его спуск по лестнице получился на редкость бесшумным. Он остановился на предпоследней ступени. Соболь отчётливо помнил свои мысли в тот момент, он помнил, как промелькнуло в голове «а может… не надо?», помнил, как сделал шаг вперёд, как подошёл к прилавку и посмотрел на Эдрина, сжимая в руке записку. — Соболь? — выжидающе посмотрел на него Эдрин. Сердце предательски дрогнуло, но Соболь быстро протянул ему руку. — Передай Главе. Это важно. *** Время пришло. Соболь зашёл в бар и сразу заприметил Его. Он сидел за столиком в маске, но как только Соболь зашёл, глаза засияли. — Привет, — Соболь услышал в Его голосе улыбку. — Привет, — улыбнулся в ответ Соболь. — Я заказал тебе пиво. Ты хорошо выглядишь, — словно между прочим заметил Волк. — Спасибо, — кивнул Соболь, а внутри вспыхнуло и тут же погасло странное чувство, — ты тоже. Соболю принесли пиво — человек, который поставил на стол кружку, показался ему смутно знакомым. — Хорошего вечера, — проговорил мужчина. Соболь поблагодарил его и вернулся а разговору. — Знаешь, иногда мне кажется, что у меня никогда не было выбора, — сказал Волк. Соболь опустил глаза. — Я понимаю. — Я вроде живу… А вроде бы, и нет. Это так сложно. Соболь натянул улыбку. — У меня тоже иногда такое чувство. — Знаешь, я бы хотел тебе всё рассказать… — Волк тоскливо взглянул на Соболя, и грудь словно сжало железной рукой. Соболь понимал, что если он не прервёт его, то всё. Что именно «всё», Соболь не мог объяснить, но тем не менее он открыл рот и спешно проговорил: — Извини, я так много выпил, мне надо отойти. Я скоро вернусь. Волк, начинавший свою речь, замолчал и понимающе кивнул. — Хорошо. Соболь вышел из-за столика и направился в сторону туалета. Зайдя в грязноватое помещение, где стояли три кабинки и несколько писсуаров, Соболь шумно выдохнул и прикрыл глаза. Как же тяжело. — Мы ждали, — внезапно раздался голос из кабинки, та приоткрылась, и оттуда вышел архангел. — О, — только и смог сказать Соболь. Архангел смотрелся чересчур инородно в своей белоснежной форме на фоне грязной, изрисованной стены. Вдруг мужчина достал кинжал. — Я бы проткнул тебя, но это усложнит задачу, поэтому просто полосни себя по руке, — распорядился он совершенно будничным тоном. — Хорошо, — растерянно произнёс Соболь, — А вы здесь одни? — Нет, — раздался женский голос из другой кабинки. — Здесь ещё четыре человека. Два в этой кабинке, два в той. Ещё два дежурят у парадного входа, вы их вряд ли заметили, и два у чёрного входа, а один в зале, — пояснил архангел и нетерпеливо протянул ему кинжал, — Вам помочь или Вы сами? — Сам, — Соболь выхватил кинжал, — Ещё вопрос: почему здесь и что мне делать после? — Это два вопроса, господин Сим, — усмехнулся женский голос. — Танита, тише, — приструнил её архангел, и уже обращаясь к Соболю, ответил: — Всё дело в том, что у мутанта хороший нюх, а здесь все остальные запахи перебивает вонь. — Ясно… — проговорил Соболь, а сам подумал о том, что он так долго в Лютуме, что не заметил, как исчезла его чувствительность к запахам. Он их просто не замечал, потому что они стали частью его жизни с тех пор, как он оказался в бегах. — После того, как пойдет кровь, открывайте дверь и кричите. Нам главное заманить чудовище в клетку, и тогда не составит труда его поймать. Кровь нужна для привлечения, так же, как и твой крик. — Кто решил, что он придёт на мой крик о помощи? — Глава. Жестоко, мимолётно Соболь. Западня, которую так хорошо продумали. Соболь не хотел верить в то, что Волк прибежит по первому его зову, и не хотел думать о том, как сильно Волк привязался к нему. Об этом нельзя думать, иначе разум окончательно сломается под натиском мыслей. Соболь покрепче сжал кинжал и полоснул им по руке. Боль оказалась резкой, пошла кровь: незамедлительно и в довольно больших количествах. Архангел встал справа от входа, прижимаясь к стене. Соболь зашипел от боли, отбросил кинжал и толкнул дверь здоровой рукой, падая на колени. — Волк! Волк! Всё его естество наполнилось ужасом, когда он увидел Волка. Так нельзя. Так нужно. — Волк… Они там… — Соболь закрыл глаза и рухнул. Он больше не хотел ни видеть, ни слышать. Архангел под прикрытием рванул за Волком, и как только тот забежал в туалет, закрыл дверь на ключ. Соболь слышал звериное рычание и топот множества ног, слышал вой и выстрелы, и отчаяние. Так много, так больно… И через несколько секунд Соболь очутился в блаженной темноте бессознательности. *** Они оба молчали. Обычно на этом всё заканчивалось, но Соболь почему-то решил сказать: — Наверное, всё могло сложиться немножко иначе? Волк не ответил. — Если бы мы… Ну… — Соболь вздохнул, — Если бы раньше… Понимаешь? Волк промолчал, и Соболь пьяно усмехнулся. В его кривой, усталой улыбке явственно сквозила боль. Решив, что Волк так и останется немым слушателем, Соболь поднялся с каменного пола, но внезапно кандалы бряцнули в темноте камеры, и раздалось негромкое, и тем не менее отчётливое: — Понимаю. Соболь повернулся и посмотрел сквозь прутья решетки. Сверкнули жёлтые глаза. — Понимаю, Соболь. Но ты всё равно уходи. *** Суд проходил на большой импровизированной арене, которая раньше являла собой здание, где собирался Совет. Первый этаж был просторным, особенно за счёт того, что здесь снесли внутренние стены, а ещё был потолок — высокий и стеклянный, и стоило поднять голову, как взгляд устремлялся далеко вверх, в безоблачную синеву. На другом конце помещения стояла трибуна, за которой стоял Либер Коатит в белоснежной форме, похожей на форму архангелов, которые окружали площадку для вынесения приговора. Судили сегодня только Волка. Соболь знал, почему: это месть. Сладкая, мучительная месть. Сегодня никого не убьют. Никого, кроме Волка. — Номер сорок один, также известный под псевдонимом «Волк», наёмный убийца, вы обвиняетесь в… Соболь стоял сбоку, за спиной архангела, но всё равно видел Его. Он стоял прямо, взгляд уставился в пустоту. Равнодушное смирение ясно читалось на Его лице, пока зачитывался приговор, в котором перечислялись имена убитых. Соболь знал некоторых из них, но, зная, что они мёртвы, что они убиты, пали жертвами революции, Соболь не почувствовал ни злорадства, ни ненависти, ни сожаления. Соболь ничего не почувствовал, и это было неправильно. — …Смерть. Приговор будет приведён в исполнение Симом Мендаксом. Архангел вывел его прямо напротив Него. В руку Соболя вложили револьвер. Он чувствовал холодный металл, чувствовал взгляд. Чувствовал, как всё неправильно. Абсолютная тишина, в которой Соболь слышал стук собственного сердца. А может, это билось сердце Волка? Соболю казалось, что он слышит спокойное дыхание Волка, ощущает безразличие и отсутствие страха. Когда потерял всё, бояться нечего. — Ваше последнее слово, номер сорок один? Волк молчал. Либер повторил свой вопрос, и его слова вновь гулким эхом разнеслись по залу. — Я бы хотел простить, — произнёс Волк и снова замолк. — Это всё? — Я бы хотел сказать, что я всё понимаю. Мне жаль, и я всё понимаю. Теперь всё. Руки дрожали. Соболь улыбнулся — впервые за долгое время улыбнулся так живо и по-настоящему. В воздухе мелькнула рука с револьвером, взметнувшись вверх, и тут же раздался выстрел. Сердце больше не билось. *** Неделей ранее Соболь сидел за деревянным столом в баре в полпервого ночи и ждал. Прошло уже десять минут, но он всё ещё сидел и ждал, заказав вторую кружку пива. — Сим, — на его плечо легла широкая мозолистая ладонь, — Как поживаешь? — Орех, — Соболь поднял взгляд. Рядом с ним стоял мужчина с добродушной улыбкой и банданой на голове. — Рад тебя видеть, Соболь, — не дождавшись ответа, проговорил Орех и сел напротив. — Взаимно. Мне нужна твоя помощь. Ты знаком со многими гуманистами, знаешь, кто о чём думает… — Допустим, — не переставая улыбаться, кивнул Орех, но взгляд выдавал настороженность и непонимание. — Я хочу попросить тебя об очень важной для меня вещи, — сказал Соболь с твёрдой уверенностью в своих словах. — Я слушаю. *** Днём ранее За углом стоял Орех. В этот раз он пришёл на пару минут пораньше. — Всё готово, Сим, — первое, что произнёс Орех, как только Соболь подошёл. — Спасибо. — Ты сказал, что после условного знака у нас будет несколько секунд замешательства… Что за условный знак? Я бы хотел знать, а то мало ли, я тоже буду в замешательстве. — Я выстрелю. Орех слегка склонил голову набок. — Выстрелишь? — Да. Орех кивнул. Если бы Соболь хотел, он бы рассказал, но он не расскажет. Соболь никогда бы не подставил всё под угрозу, если бы ни был уверен, а Орех знал: Соболь уверен. — Значит, ждём? — задумчиво проговорил Орех. — Значит, ждём, — подтвердил Соболь. *** Волк стоял. В глазах отражалась победная улыбка, сияющий взгляд и смерть. Волк не замечал ничего вокруг — ни переполоха, ни последующих выстрелов, ничего. Лишь только Он. Лишь только кровь. Когда это произошло, Волк даже не дёрнулся: всё случилось молниеносно, но он не почувствовал боли в груди. По крайней мере, той боли, к которой уже был готов. Вместо этого на несколько мгновений он ощутил опустошение и неверие. «Нет», — пульсировала в голове единственная мысль. Нет. Соболь не лежал в луже собственной крови, на губах не застыла кривая улыбка, а в стеклянных глазах не отражалось небо. Нет. Кто-то потащил его за собой прочь из зала, и Волк послушно последовал следом. Ноги казались ему ватными — ещё никогда он не испытывал такого. Нет. Реальность рушилась прямо сейчас, но Волк не мог принять это. Всё неправильно. Всё не так. — Давай, давай! — подгонял его кто-то. Нет. Волк бежал, и только забегая в какой-то тайный ход, почувствовал, что его лицо мокрое. Он вытерся рукавом, но слёзы не переставали лить. Это сон, всё слишком невозможно. Так больно просто нельзя сделать. Волк разрывался: одна его часть вопила от боли, царапающей и рвущей мозг, а вторая воспринимала всё через пелену безразличия, словно смотрела со стороны. — Волк, сюда! Они бежали и бежали, бежали и бежали, пока не добрались до воды. Подземная река. Его посадили в лодку, туда же сел кто-то ещё — Волк не знал, кто, потому что ему было плевать, — и они отправились вниз по течению. Всё продолжалось бесконечно долго, но вот они достигли конца. Здесь были каменные ступени, они поднялись вверх и солнце ударило ему в глаза, отчего те заслезились ещё сильней. Волк снова вытер рукавом лицо. — Заброшенный город, — проговорил кто-то, поправляя бандану. Волк не среагировал: сложно слушать свою боль и другого человека. Боль резала, рвала, проворачивала лезвие, и Волку вдруг стало трудно дышать. Он осел на землю. На его плечо опустилась ладонь. — Мне пора. Волк не услышал удаляющихся шагов, лишь стук сердца. Больше не было «нет». Волк впился ногтями в рыхлую землю, потому что мысль, которая появилась после «нет», душила своей жестокостью. Резко та часть, которая всё время хранила спокойствие, исчезла, и на Волка в полной мере навалилось всё, что он должен был почувствовать. И боль распространилась по всему телу, достигая каждого уголка его исковерканной души. Ничего не осталось. Одна только мысль, заставляющая содрогаться в нескончаемых рыданиях под солнечным светом, и мысль эта, состоявшая из трёх слов, была такова: Соболя больше нет.