Mi paraíso caído.

             Для Азирафеля, существа, сотканного из всего хорошего, всего самого славного и сладкого, пахнущего безразмерной любовью, старыми книгами, распустившимися в июльской прохладе тени цветами, тонкого и невесомого, как его белоснежные ангельские крылья, создания слишком изнеженного, прогретого лучами ласкового солнца Кроули - это беспорядочный хаос, это целый неудержимый ураган бушующих, кипящих и искрящих острыми ухмылками и насмешливыми смешками эмоций, необузданных, первородных чувств, пылких, ярких, пляшущих в желтых любимым ангелом до невозможного глазах искрами от распыляющего внутренний жар пожара необыкновенно-бесконечных ощущений. Кроули пылкий, жаркий, плавящийся, словно расплавленный в печи металл, гибкий и извилисто-угловатый, горящий огнем своих рыжих растрепанных волос, отдающих обжигающим пеклом. Кроули до чертиков, невыносимо ласковый, тающий на кончике мокрого мягкого языка привкусом красного перца, тягучий и медово-пряный на вкус, дьявольски горячий в своем смущении, алеющим на впалых зацелованных щеках, на кончиках чувствительных ушей, разливаясь красками алого рассвета на острых влажных от нескончаемой дорожки поцелуев скулах, о которых можно порезаться. Кроули до ужаса податливый, нескончаемо любимый в своих сдавленных стонах в мокрую от вязкой тянущийся по подбородку слюны, в хриплых протяжных мольбах, в ходящих ходуном от дрожи когтистых руках, в заиндевелом отчаянье цепляющихся за склонившиеся к нему до боли в сжатых отсутствием кислорода ребрах, в давящем на открытое дрожащее горло сладким уху придыханием сквозь стыдливо-смущенное приглушенное шипение. Кроули неописуемо всеми существующими словами прекрасен. Даже если бы Азирафель очень-очень захотел, даже если бы это было возможно - он никогда не смог бы выразить простыми и сложными, красивыми, складными стихотворными словами то, насколько этот демон красив, насколько ангел любит его, насколько хочет, вслушиваясь в жалобный скулеж, в просьбы и грязные отрывистые слова, в этот сладкий, приторно-сладкий, стекающий по горлу пьянящим терпким вином, разгоняющийся по венам самым сильным, самым притягательным губительным наркотиком, самой чувственной поэзией, изысканной, сложной богемной музыкой, симфонией дорого оркестра звучащей только для него, его одного, возносящей ангела обратно к небесам. Кроули - весь его мир, все его существо словно живет, дышит этими плавкими моментами ускользающих желанных взглядов, несдержанно-грубыми, резкими, но такими приятными для скулящего под ним демона движениями, несчастным скрипом кровати под ним, словно уставшая расстроенная скрипка, что вот-вот сломается в неумелых руках юного музыканта. Азирафель готов до конца времен, до смерти ада и падения рая целовать, трогать, обнимать, прижимая задушенное лаской и нежностью тело к своей груди, готов нескончаемо шептать в алые уши о своей любви, растягивая слова и прикосновения жарких тающих рук к жмущимся к нему бедрам нашептывать своему бесу о том какой он славный, какой он хороший мальчик, прогибающийся так гибко и ломко, словно утекая сквозь пальцы змеиным телом, касаясь каждого сантиметра открытого, подтянутого тела, надавливая пальцами на кадык, мучительно приторно, призрачно касаясь пальцами сочащегося смазкой твердого члена, вслушиваясь в просьбы наконец коснуться его. Кроули - это танец на открытом огне. Это искусство, понятное только ему, это рваные вздохи и болезненные острые когти, это любовь, настоящая, живая, искренняя до самой глубины не скрытых за темными очками чувств, это пожар, самый настоящий, пожирающий в своем танцующем пламени все на своем пути, это грубоватые, кусающие поцелуи тонких губ, острые клыки, обнажающиеся в приоткрытом рту, тонкие пальцы, до белых костяшек обнимающие шею и плечи, покорность в чистом ее виде, желание, тупое, животное, слишком рьяное, что бы его сдерживать. И кто такой Азирафель, что бы не поддаться этим рукам, что бы не отдаться в эти ощущения полностью, одаривая любимое до скончания времен тело той желанной им грубостью, вбивая и прогибая под собой так, как он этого всегда хотел, как он всегда заслуживал, как всегда мечтал, и о боже, Азирафель будет последним, самым наглым лжецом, если скажет, что он не сходит с ума от такого их единения, что он после не будет прокручивать в голове этот голос, взгляды, скрип кровати, дрожащие ноги на своих плечах, обхватывающие поясницу, вкус металлическо-ржавой крови, темной, словно патока, оседающей на губах и коже. И он соврет, если скажет, что ему не будет снится это желанная покорность, вкус губ, кожи, стекающая по крепкому торсу засыхающая сперма, рваные движения бедрами, дрожь и этот распирающий изнутри жар..