пурпурная альстромерия

      Проливной дождь в конце августа ощущается холодом айсберга. Джисон чувствует, как внутренности трясутся от пробирающего мороза, кости словно стучат друг о друга. Зубы немного скрипят под тяжестью грубых капель. Волосы, совсем недавно выкрашенные в нежный цвет спелого персика, прилипают ко лбу. Джисон теребит фенечку на тонком запястье, кончиками пальцев ощущает то, насколько сильно промок самодельный браслет. Его глаза, вмещающие в себя всю красоту неизведанной вселенной, едва заметно сверкают. Уличный фонарь освещает шумные капли ливня, которые падают на раскрошенный временем асфальт. Они разбиваются вместе с розовыми очками всех тех, кого этой ночью ждёт разлука. Одиночество тёмной ночи украшает едва слышно сопящий под боком комочек шерсти. Цветной, словно облитый яркой гуашью, котёнок прижимается к бедру Джисона и немного дрожит. Куртка под котёнком насквозь промокла и пропахла цветочным парфюмом того, кому принадлежит.       Пластмассовая крыша ветхой автобусной остановки чуть слышно скрипит. Ветер, точно злится на кого-то, гоняет мусорные пакеты из стороны в сторону. Он гнёт и ломает тонкие ветви высоких деревьев, ярким фейерверком разбрасывает зелёные листья кустарников. В этом районе довольно тихо, если не считать бешеного лая бродячих собак. Порой брошенные и никому не нужные псы замолкают, словно дают передышку собственным горлам. Но вновь и вновь заводятся в лае, как будто не могут без этого жить. Каждый раз, слыша страшные голоса своих врагов, маленький котёнок возле Джисона приоткрывает свои голубые глаза и внимательно смотрит куда-то в темноту.       Улица освещена не очень хорошо. Здесь уже давно не ходят люди, боясь навредить собственной жизни. Они обходят район с рекордным количеством грабежей, чтобы уберечь свои кошельки. Порой, разрезая колёсами лужи, по дороге проезжают автомобили. Редкие машины не замечают сидящего на остановке парня. А если и замечают, то стараются делать вид, что не видят его существования. Джисон не обижается — бабушка всегда говорила ему, что он вообще не знает, что такое эта «обида». Когда душа чиста, как выпавший ранним утром снег, и настолько же солнечна, как первый день лета, тяжело на кого-то злиться.       Джисон кутается в промокшую до нити ткань горчичной толстовки и надевает на голову капюшон. Он старается не думать о противных таблетках, на которые придётся тратить деньги во время простуды. Ему хочется верить, что в этот раз высокая температура и удушающий кашель обойдут его стороной. Однако где-то в глубине души Джисон прекрасно знает, что болезнь не любит игнорировать его. Болезнь и одиночество — два лучших и верных друга Хан Джисона. Болезненный, тощий и совсем одинокий мальчишка без шанса на злобу.       Он наклоняет голову вбок, слыша тихий щёлк своих костей. Шея немного болит от долгого нахождения в одной позе. Джисон рассматривает свои вишнёвые кеды с грязными шнурками. Сейчас они больше напоминают апрельскую грязь, а не лепестки ромашек. Ядерно-жёлтые носки дополняют образ и немного украшают скучные чёрные джинсы. При взгляде на них вспоминается ослепительное солнце. Жаркое и пленительное, такое красивое и прекрасное. Джисон не любит жару, но сейчас, когда дрожь не отстаёт от тела, Хану нравится мысль о знойном лете.       Откуда-то издалека слышится звук плескающихся луж. Чьи-то колёса, одетые в твёрдую резину, мчатся по пустынной улице. Дворники очищают лобовое стекло, чтобы водитель не попал в аварию. Где-то справа Джисон находит отголосок играющей из ночного клуба музыки, но не обращает на это внимания. Он вынимает из кармана толстовки наушники и задумывается над тем, будут ли они ещё ему служить. Котёнок рядом жалобно мяучит и жмётся ближе, окончательно замерзая.       Машина — та самая, на которую Хан не обращает внимания — останавливается прямо напротив остановки. Пассажирская дверь чёрного джипа открывается, а с водительского сидения к парню тянется симпатичная девушка. Джисон смотрит в её глаза, напоминающие цветом горький шоколад, и задумчиво теребит тонкий провод наушников.       — Ты чего тут сидишь? — её голос мягкий, хоть и громкий, чтобы перекричать природу. Джисон едва заметно пожимает худыми плечами. Толстовка неприятно клеится к телу. — Тебе есть куда пойти? Холодно же.       — Нету.       Девушка некоторое время молчит, а потом хмыкает. Джисон не слышит сам звук, но уверен, что незнакомка это делает. Потому что её нос, аккуратный и вздёрнутый, смешно дёргается и морщится. Он не заставляет себя прятать слабую улыбку. Водительница огромной машины хлопает пассажирской дверью. В полумраке улицы Джисон видит, что она тянется к задним сидениям. Что-то берёт, отстёгивает ремень безопасности и выбегает из салона под чёрным зонтом.       Девушка не закрывает его, но зато закрывает Джисона от дождя, который просачивается через ветхую крышу остановки. Котёнок возле парня заинтересованно и немного пугливо поднимает маленькую голову. Незнакомка поправляет свой длинный пиджак, отводя его полы назад, и упирает ладонь в открытый под топом бок. Её кожа кажется бледной, как у могущественной королевы вампиров, и Джисон немного пугается. Словно котёнок, он любопытно рассматривает прекрасную незнакомку. Та растягивает губы, накрашенные алой помадой, в приветливой улыбке.       — Прыгай в машину, малыш. Немного согреешься.       — Не могу.       — Почему это? — девушка кидает взгляд на свой автомобиль, словно проверяет, что могло так напугать мальчишку.       — У меня котёнок.       — У меня нет аллергии.       — И антуриумы в кармане.       — Что у тебя в кармане? — она глупо хлопает подкрашенными тушью ресницами и склоняет голову, как заинтересованный щенок. Джисон достаёт из кармана небольшую связку алых цветков, похожих на чей-то гладкий язык. Девушка мило улыбается и смотрит на него как на маленького ребёнка. — У меня нет аллергии на цветы. И на котов. И на тебя тоже нет. Но начнётся, если будешь бодаться.       Джисон едва заметно хмыкает и улыбается. Он послушно кивает и поднимается с места. Укутав своего маленького друга в куртку, Джисон смело идёт в сторону машины. Почему-то он верит, что эта странная девушка ничего плохого ему не сделает. «Ты слишком наивный для такого плохого мира, Джисон», — говорит голос бабушки на подкорке сознания. Джисон старается игнорировать её слова точно так же, как всю жизнь старались не обращать внимания на него самого.       В салоне джипа пахнет сладкими цветами груши. Кожаные кресла тут же пропитываются ароматом проливного дождя и мёрзнут под телом Джисона. Он чувствует, что печка машины согревает его пальцы и шею. Котёнок начинает мурлыкать, когда оказывается на полу. Он жмётся поближе к теплу и вновь засыпает, словно устав. Девушка за рулём молчит и внимательно следит за дорогой. Джисон слышит напряжённость её мыслей и чувствует странное тепло. Это тепло не касается кончиков пальцев и кожи. Оно расцветает где-то внутри, словно красивый и самый прекрасный во всём мире цветок. Согревает изнутри, как чашка крепкого чая. И пусть Джисон никогда не пробовал настоящий чай, но чувствовать ему никто не запрещает.       Они молчат, когда выезжают на более крупную дорогу. Здесь машин очень много. Они освещают своими фарами улицы, помогают многочисленным фонарям. Склонившись, как плакучие ивы, над проезжей частью, столбы любопытно заглядывают в салоны. Они рассматривают проезжающих мимо, выстраиваются в ровные ряды вдоль дорог. Ослепляют уставшие глаза и порождают головную боль. Джисон старается прикрыть глаза, но красота проплывающего мимо города его завораживает.       Здесь многоэтажные здания выглядят словно запутанные деревья каменных джунглей. Вывесок магазинов и бутиков, ресторанов и кафе настолько много, что даже природная радуга не может сравниться с их цветами. Хотя, конечно, Джисон думает, что природа всё равно намного красивее. В городе не так много деревьев. С дороги их совсем не видно. Пустынные улицы кажутся покинутыми и чужими. Джисон не знает ни одного района, смотрит на их темноту и думает, что лучше уж оставаться в неведении.       Девушка слева от него прокашливается и пробегает по нему быстрым взглядом. Светофор горит красным цветом, пока машины послушно выстраиваются в ровные ряды.       — Ты откуда такой взялся?       — Сбежал.       — Родители, наверное, переживают. Ты им звонил?       — Как можно позвонить мёртвым?       Знакомая незнакомка молчит, разглядывая его с лёгким прищуром. Она отворачивается, чтобы не смущать, но не понятно, кого именно: себя или его. Джисон тихо рассматривает красные фары автомобиля, стоящего перед ними. Кажется, что эта машина злая и непослушная — такой у неё «разрез» фар. Джисон кидает взгляд на спящего котёнка, который довольно хорошо высох. Он перестаёт мурчать, потому что засыпает чересчур крепко. Наверное, маленький друг такой же голодный, как и его хозяин. «Нет, не хозяин, — думает Хан. — Просто опекун».       — Ну, а ещё родственники у тебя есть?       — Может, и есть, только вот я о них ничего не знаю.       — Откуда же ты сбежал?       — Из детского дома, — пожимает плечами Джисон. Девушка смотрит на него с толикой сожаления в карих глазах. Джисону нравится это игнорировать.       — Тогда тебя будут искать.       — Разве люди ищут то, что им не нужно?       — Почему ты думаешь, что ты им не нужен? Может быть, они все тебя ищут. Переживают.       — Вы просто не были в детском доме. Там никто никому не нужен.       — Но там же есть… ведомость какая-нибудь? — Машина продолжает своё движение, когда красный сменяется зелёным цветом. Джисон заворожённо наблюдает за тонкими пальцами, обхватившими руль. — Её ведь должны проверять. Количество воспитанников не сойдётся, и тебя будут искать.       — Меня уже нашли. Вы.       Девушка кидает на него весёлый взгляд, граничащий с удивлением, и негромко смеётся. Её смех напоминает Джисону мягкие перья голубей, которые живут во дворе детского дома. Он едва заметно улыбается, пусть ему и самому неизвестно, чему именно.

***

      В просторной квартире, куда его заводит новая знакомая, всего три комнаты. Джисон снимает всю мокрую одежду прямо в коридоре по наставлениям Джисоль — так зовут милую девушку, которая весь путь от стоянки к подъезду делилась с ним зонтиком. Конечно, Хан остаётся в своих стареньких трусах, но те тоже сильно мокрые. Она приносит ему мягкие пижамные штаны с забавными утками, растянутую футболку с розовым тигром в солнцезащитных очках и полотенце.       В ванной комнате плитка сверкает почти незаметными блёстками под светом вставленных в натяжной потолок ламп. Горячая вода смывает усталость всего дня и хорошо согревает. Мышцы расслабляются так, что Джисон вот-вот уснёт прямо в душевой кабинке. Сидя на согревшейся плитке, парень рисует на запотевшем стекле дверцы кривые ромашки. Указательным пальцем вырисовывает сердцевину, а безымянным — лепестки. Он долго рассматривает свои погрызенные ногти и сдирает с большого пальца чёрный лак. Фенечка на правом запястье слишком сильно размокает, чтобы казаться красивой. Джисон обещает себе её выкинуть, хотя когда-то верил, что не расстанется с браслетом.       Джисон находит Джисоль в небольшой кухне. Стоя на пороге, он внимательно разглядывает тёмный холодильник, болотно-зелёный кухонный гарнитур, стеклянный стол и два стула. На широком подоконнике притащенный в дом котёнок громко чавкает какой-то кашей. Джисоль, словно мама-кошка, внимательно за ним наблюдает и задумчиво курит. Джисон думает, что это сигареты, но сомневается — слишком уж дым пахнет фруктами. Он принюхивается, замечая нотки мяты в странном аромате. Словно наконец-то заметив его, Джисоль резко оборачивается. В её руке очень странная коробочка.       — Это электронные, — объясняет новая знакомая и кивает ему на стол, чтобы Хан не стоял на проходе.       Скоро перед ним оказывается большая кружка ароматного чая. Из-за тёмных стенок посуды не видно его цвета, но Джисон знает, что это зелёный. Какой-то очень вкусный, не разбавленный водой и не сэкономленный для нескольких десятков детей. Приятный привкус яблока остаётся на обожжённом языке, но Хану нравится цепляться за вишнёвые нотки. Джисоль ставит перед ним небольшую тарелку с жареными сосисками с овощами и соевым соусом. Палочками Джисон ковыряется в семенах кунжута, но всё равно ест всё до последней крошки. Чай он заедает мягким хлебом и ругает себя за мысль спрятать пару ломтиков в карманы пижамных штанов.       Всё время, что он ест, Джисоль внимательно за ним смотрит. Ему становится неловко за свои некрасивые ногти и чересчур худые руки. Мальчишки в его детском доме всегда выглядят спортивными и здоровыми, а он вот такой — тощий и бледный как поганка. Солнечные лучи оставляют на нём красные следы, а не красивый загар. Поэтому Джисон ещё больше не любит лето, даже в жару приходится ходить в толстовках. Какой толк от тёплой погоды, если даже в такие дни нужно таскать поношенные кофты? Джисоль рассматривает фенечку на его запястье и по-детски, словно приманенная к свету бабочка, проводит по тонкой полосочке сплетённых нитей указательным пальцем. Она несколько секунд играет с неаккуратным узелком на браслете, а потом поднимается со своего места.       Девушка приносит небольшие кухонные ножницы и незатейливо толкает их в сторону младшего. Словно предлагает отказаться от фенечки, если она ему надоела. Надоела, конечно, но расставаться почему-то всё равно не хочется. Джисон с тяжёлым вздохом режет податливые нити, собирает весь мусор в небольшую кучку и оставляет на краю стола. Котёнок спрыгивает с подоконника и находит новый ночлег на коленях Хана.       — Как его зовут? — спрашивает Джисоль.       — Не знаю, — он снова жмёт плечами.       — А как ты хочешь его называть?       — Не знаю, — вторит.       — Ты хочешь остаться у меня?       — Я не хочу идти куда-то ещё.       Джисоль молчаливо принимает его ответ. На её алых, как антуриум, губах расцветает едва заметная улыбка. В этой улыбке бесконечная нежность и тёплое добро. Джисону нравится эта улыбка, потому что она не напоминает оскалы тех, кто его задирал.       — Сколько тебе лет?       — Шестнадцать. Будет семнадцать в сентябре. А вам?       — Мне двадцать шесть. У меня есть младший брат, он чуть старше тебя.       — Живёт с вами? — Она согласно кивает. — Я уйду, если ему не понравлюсь.       — Как хочешь. Я не могу тебя тут держать.

***

      Джисон знакомится с Минхо на следующее утро.       Солнечные лучи, словно нежные лепестки сказочных растений, щекочут кожу. Они пробегаются тусклым теплом по обнажённой коже бледных рук, пытаются забраться под мягкое одеяло. Джисон отгоняет их, пряча нос, и принюхивается с закрытыми глазами. Во всей квартире приятно пахнет жареным омлетом и варёным мясом. Желудок непослушно урчит, желая поскорее позавтракать. Джисон слышит, как щёлкает тостер. Представляет квадратные ломтики хлеба, выпрыгивающие наружу и хрустящие на зубах. Сквозь плотную дымку непрошедшего сна он слышит чужой голос. Голос говорит о чём-то так отвлечённо, будто рассказывает о чём-то неинтересном. Возможно, так и есть. Откуда же Джисону знать?       Он находит в чужом голосе сладкие нотки тягучего мёда и свежесть спелых апельсинов. Горечь апельсиновых семечек остаётся на кончике языка, словно желание поскорее узнать незнакомца. Джисон кутается в выстиранную и высохшую за ночь толстовку. Прячет кудрявые волосы под плотной тканью капюшона и натягивает на голые ноги мягкие носки. Это не его носки — Джисоль одолжила их вчера, ухмыльнувшись. Сказала, что бельчата на розовых носках выглядят точь-в-точь как его братья. Джисону это понравилось, хотя он нередко слышал, что его дразнят грызуном из-за больших щёк. Ласковое «Бельчонок» из уст милой Джисоль звучит намного приятнее, чем «Крысёныш», слетавшее с губ строгой воспитательницы.       На пороге кухни аромат приготовленной пищи становится более ярким. Тусклые утренние лучи солнца не совсем хорошо согревают. Но Джисону кажется, что с ними всё-таки чуть лучше. Настенные часы равномерно тикают, отсчитывая минуты. За стеклянным столом лицом к выходу сидит тот самый медовый незнакомец.       Джисон рассматривает его, как самую безупречную драгоценность во всём человечестве. У этого парня — младшего брата Джисоль — очень выразительные и красивые глаза. Эти глаза манят и согревают куда удачнее, чем августовское солнышко. Они, тёмные и таинственные, смотрят на Джисона в ответ с похожим любопытством. Этот интерес плещется в тёмных омутах горячим шоколадом. Сладким и отдающим горечью лимонов. Джисону почему-то очень нравится тонуть в этих красивых глазах. Он чувствует, что мир вокруг сужается именно до этих шоколадных радужек, а потом внезапно схлопывается. Джисон остаётся заколдованным чужим взглядом. И боится сделать шаг навстречу. «Я уйду, если ему не понравлюсь». Но понравиться почему-то очень-очень хочется.       Джисоль мягко улыбается ему, когда замечает в дверях. Она наспех жуёт свой утренний тост, смазанный щедрым количеством клубничного джема, и обжигает язык молочным кофе. От неё приятно пахнет васильковой свежестью и сильным опозданием. Девушка с милой улыбкой ерошит его нерасчёсанные волосы, стянув капюшон толстовки с головы, и приглашает к столу. Джисон зачарованно наблюдает за тем, как Джисоль с громким чмоком целует брата в щёку. Тот отбивается, пусть и шутливо, и ворчит. Джисону непонятно, как можно от поцелуев отбиваться. Поцелуи — они же очень важны. Особенно от тех, кто тебе дорог. Кому ты дорог. От тех, кто тебя нашёл. Странная мысль.       Джисоль убегает так же быстро, как допивает свой кофе. Она просит брата понянчиться с младшеньким и купить ему новую одежду. После её побега из дома остаётся тонкая полоса приятного аромата парфюма.       — Значит, это ты беглец?       — А ты младший брат.       — Меня Минхо зовут. Я тебя старше на два года. Будешь называть меня хёном.       — Это даже не вопрос? — Джисон садится за стол и несмело берёт в руки горячий тост. Откусывает немного и улыбается, потому что вкусно очень. Котёнок у его ног жалобно мяучит, выклянчивая чуточку еды.       — Конечно, — ухмыляется Минхо, — это не вопрос. У меня сегодня смена вечером. Так что ешь быстрее — и пойдём.       — А где смена?       — В цветочном.       В цветочном. Магазине? Или саду?       Джисон рассматривает овсяную кашу и омлет — оба блюда предоставлены на выбор. Выбора ему никогда не давали, поэтому сейчас Хан чувствует странную тяжесть ответственности. Словно от того, что он съест на завтрак, будет зависеть его жизнь. А вдруг будет? Сосиски и мясо, приготовленные на быструю руку, выглядят аппетитно, но жирно. Омлет кажется белым желе, а вот каша выглядит прилично, привычно и аппетитно. Он пододвигает к себе небольшую тарелку и берёт чайную ложку, помешивая овсянку. Минхо за ним наблюдает, словно за невиданным зверьком, и пьёт какой-то цитрусовый чай. «Так вот, — думает Джисон, — почему апельсин на языке».       — Минхо, — повторяет он шёпотом имя нового знакомого, словно боится забыть. И на языке правда лёгкая горечь апельсиновых семян. Странно, но Джисон улыбается.       Минхо, тот самый апельсиновый, немного щурит тёмные глаза. Словно ханова улыбка так ярко сверкает, что равнодушным остаться сложно. Младший брат Джисоль наклоняет голову вбок, как будто бы котёнок, и делает ещё один глоток своего горячего и крепкого чая.       — Чего? Чего «Минхо»?       — Просто, — пожимает плечами под поношенной кофтой Джисон. — Имя цитрусовое.       — Это потому что чай вонючий, — легко фыркает тот самый апельсиновый мальчик. Он допивает свой горячий напиток, суёт в рот джемовый тост и покидает кухню. Кидает напоследок: — Там в ванной стаканчик с щётками. Твоя — розовая.

***

      — Это очень дорого.       Джисон рассматривает себя в зеркале. Ему очень нравится просторная белая рубашка, но вот цена, совсем наоборот, отталкивает.       В цветочном магазине, куда Минхо притаскивает младшенького вечером, приятно пахнет. Нектар совсем разных цветов, не похожих друг на друга и живых, соединяется в неповторимую паутину. Эта паутина, как красивое одеяло, накрывает всех желающих своим ароматом. Джисон заворожённо разглядывает многочисленные букеты за плотным стеклом, но заходить туда боится — холодно очень. В мягком кресле, откуда можно посмотреться в зеркало, намного теплее и уютнее. А холода ему и вчера хватило.       Минхо бродит по помещению в разные стороны с небольшим блокнотиком. В книжечке, облепленной наклейками с котами, парень делает какие-то быстрые пометки. Меховой кончик его голубой ручки трясётся при каждой букве, будто боится или смеётся. Джисон наблюдает за этим, рассматривает тонкие кольца на чужих пальцах и думает, что таким запястьям, открытым бежевой рубашкой, подошли бы разноцветные фенечки. У Минхо на шее серебряная цепочка с голубой подвеской, которая ему очень к лицу. Лицо у Минхо красивое, статное. Совсем как у принца. Джисон даже не удивится, если так и окажется. Что Минхо — самый настоящий принц какой-нибудь очень тёплой и апельсиновой страны.       Минхо рассматривает бутоны цветов, проводит по ним кончиками нежных пальцев. Потом убирает свой блокнот куда-то под деревянную стойку, украшенную ненастоящими лианами, и находит ножницы, название которых Джисон забывает. Старший подрезает стебельки грациозных роз и помещает их в огромную вазу, наполненную водой. Закончив с ними, принимается за орхидеи.       — Чего дорого-то? Нормальная рубашка.       — Она нормальная, — соглашается Джисон. — Но дорогая очень.       — Не твои же деньги.       — Поэтому и дорогая. — И некоторое время молчит. Смотрит, как Минхо ухаживает за цветами. — А им не больно?       — Дурачок, что ли? Цветам никогда не больно. Они же цветы.       — Но ты с ними всё равно нежный.       — Потому что хрупкие.       — Раз хрупкие — значит, больно.       Минхо держит в руках сразу несколько орхидей, разглядывает сначала их, а потом смотрит на Джисона как на глупого. Он наклоняет голову и немного щурит свои красивые глаза. Джисону кажется, что никогда красивее этих глаз он не встречал, но почему-то под их взглядом как-то странно себя ощущает. Не так, словно его раздевают, но так, будто заглядывают в душу. А это куда страшнее, чем просто перед кем-то раздеться.       Минхо ничего не говорит, просто игнорирует джисоново умозаключение и переходит к другим цветам. Джисон откидывается на спинку мягкого кресла и прикрывает глаза. Ему кажется, что своим ароматом цветы пытаются ему что-то сказать, поэтому прислушивается. Он слышит ровное дыхание Минхо, едва заметную морось дождя за окном и шум проезжающих машин. Откуда-то неподалёку с улицы доносится голос какой-то девушки, доказывающей что-то. Она громкая и уверенная в себе, совсем не желает слышать то, что ей говорят в ответ. Джисону такие люди не очень нравятся, но почему-то кажется, что Джисоль такая же. Только вот Джисоль ему нравится. А та крикливая девушка — не очень.       — У цветов есть язык.       — Язык? — глупо повторяет Минхо. Он рассматривает жёлтые тюльпаны в руке, заглядывает в их бутоны. — Рыльца же.       — Язык, — исправляет Джисон и открывает глаза, глядя на задумчивого знакомого. — Они говорить могут. Побольше, чем люди.       — Ты тоже цветок, что ли? Всё болтаешь без умолку.       — Вот знаешь, что говорят тюльпаны? — парень наклоняется через подлокотник кресла, скрещивая на полу ноги.       Минхо на него смотрит с нескрываемым интересом, но ничего не говорит. Минхо точно не цветок: он молчит часто. Минхо, наверное, котёнок. Такой же пушистый в своём растянутом свитере и мягкий, как облачко, из-за вьющихся волос. Тёплых, как горячий шоколад и взгляд.       — Красные тюльпаны говорят, что очень сильно могут любить. Жёлтые говорят, что они хорошие друзья, которые в любви могут отказать, но всегда желают счастья. А белые просят прощения.       — За что?       — За людей.       — Странный ты, — Минхо фыркает, но как-то по-доброму. И Джисон тоже ему улыбается.

***

      У Минхо в комнате очень красиво.       Стены его комнаты раскрашены красивыми рисунками. Смазанными, потому что нарисованы таблетками, но всё равно очень и очень красивыми. С потолка свисают лианы звёздных гирлянд, сплетаются в непроходимые джунгли и красиво украшают помещение. Балкон прокурен дешёвыми сигаретами, поэтому постоянно закрыт. Вместо деревянного карниза кровати — дощатые поддоны, накрытые толстым матрасом. А на матрасе — целая поляна цветущих простыней и наволочек. Здесь путается мулине, разбросан мелким горохом бисер, в бока впиваются тонкие лески. На длинных полочках, привинченных к стенам, многочисленные книги. Джисон находит в ровных рядах Стефана Цвейга, Сомерсета Моэма, Оноре де Бальзака, Дафну Дюморье. Ещё он видит на полках сборники цветных и чёрно-белых комиксов. А на полу, вдоль стен, поставлены огромные пластиковые коробки. В них — плюшевые игрушки, старая одежда, ставшая украшением спальни, фигурки компании «Ферреро». Джисон не открывает дверцы высокого светлого шкафа, но представляет, что и там огромный творческий беспорядок. Между стенкой шкафа и стеной стоит гладильная доска. На полу отдыхает пушистый ковёр.       — Мне жарко, — говорит Джисон Минхо, который возится со своей очередной коробкой.       В этой коробке очень много одноразовых электронных сигарет. Уже использованных, не работающих и отдающих противной гарью. Минхо сидит рядом с этой коробкой и проверяет каждую. Иногда просто закатывает глаза, если никотиновый цилиндр мигает синеватым блеском вставленной лампочки, а порой противно морщится из-за поедающей язык гари. Найти нормальную так и не удаётся.       Минхо поворачивается к младшему с немигающим взглядом и немного хмурится. Он разглядывает того, кто лежит под двумя одеялами в тёплой кофте, и чешет затылок. Рядом с Джисоном на полу, а точнее, рядом с самодельной кроватью, стоит остывший чай. Облепиховый и чересчур горький, по скромному мнению Хана.       — Тебе же только что холодно было.       — Было! А теперь жарко.       — Ну, раскутайся и кофту сними.       — Не хочу. Они тобой пахнут.       — Дурак, — Минхо фыркает и отворачивается. Джисон с глупой улыбкой наблюдает, как кончики чужих ушей под мягкими прядями каштановых волос загораются красным. — Тогда мучайся.       — Знаешь, чем ты пахнешь?       — Пóтом и раздражением, — отвечает старший. Он стучит по очередной электронке ладонью. Затягивается. Держит в себе некоторое мгновение, а потом выпускает дым. Его нос забавно морщится: снова гарь.       — Неправда, — Джисон закутывается в одеяла по самый нос, натягивает на голову капюшон чужой толстовки и прикрывает глаза.       Ему нравится игнорировать направленный на него взгляд Минхо. Минхо изучает, пытается понять, прочитать как открытую книгу. Только вот на страницах Джисона вся жизнь расписана высушенным гербарием и украшена мастерством икебаны. И сколько бы ни пытался понять, прочитать и изучить, Ли не находит ни единой сноски, которая могла бы объяснить мысли этого странного мальчишки. Странного, но очень притягательного и интересного. Минхо за всю жизнь не встречал настолько ярких людей и сомневается, что когда-нибудь встретит. Потому что Джисон совсем один. Неповторимый и какой-то родной, хотя знакомы они чуть больше месяца.       — Ты пахнешь сиренью, зелёным чаем и бергамотом.       — Потому что вчера в цветочном завоз сирени был, утром я зелёный чай пил, а сейчас — бергамотовый.       — Дурак ты. Ты так пахнешь, потому что ты Минхо.       — И где тогда цитрусы, о которых ты болтал?       — В имени. И в горечи на языке, когда произносишь.       — А ты чем пахнешь?       — Это ты мне скажи.       Минхо смотрит на него долго. Сидит неподвижно, словно заколдованный. Джисон впервые не хочет отвести взгляда. Что-то странное его к Минхо тянет, заставляет наконец-то отворить двери закрытой наглухо души.       Старший откладывает все свои вредные привычки в ящик и поднимается с пола. Он садится на край своего матраса, чтобы приподнять одеяла. Под одеялами мир кажется горячей печкой, но Ли всё равно ложится рядом с Джисоном. Лицом к лицу. Глаза в глаза. Смотрит долго, лежит неподвижно, будто зачарованный. Джисон и сам себя чувствует околдованным тем взглядом, которым старший его изучает. В чужих глазах сверкает вселенная, которую и в очах сестры найти можно. Только вот созвездие в глазах Минхо кажется более значимым, чересчур приятным.       Джисон позволяет себя обнять. Руки Минхо приятно холодные, освежающие и приводящие в порядок. Они тянутся к животу под кофтой, пробегаются мурашками по бледной коже. Но глаза всё ещё изучают шоколадные радужки и угольные зрачки, которые расширяются в полумраке комнаты то ли из-за освещения, то ли потому, что Джисону слишком всё это нравится.       Минхо укладывает холодную ладонь на его бок, притягивает ближе и прикрывает глаза. Джисон следует за ним, смешно жмурясь и морща нос. В темноте, вставшей перед глазами, Хан слышит, что Минхо глубоко вдыхает. А потом долго-долго выдыхает, опаляя раскрасневшуюся кожу щёк горячим дыханием. Его грудная клетка равномерно поднимается и опускается каждый раз. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.       Сердце в грудной клетке Джисона же мечется как бешеное. Оно кричит, жалуется и вопит. Хочет выйти наружу, подышать морозным воздухом наступившего вечера и, успокоившись, вернуться. А может, хочет выпрыгнуть и сорваться в холодные руки, чтобы в них найти свой покой.       — Розами, ванилью и кокосом. Почему? — он почему-то говорит шёпотом, и Джисону это кажется настолько интимным и нежным, что отвечать совсем не хочется.       — Потому что я Джисон.       — А в имени тогда что?       — Апельсин?       — Апельсин у меня. А у тебя клюква.       — Почему клюква?       — Потому что с апельсином хорошо сочетается.

***

      Джисон помогает Минхо в цветочном магазине несколько раз в неделю. В остальные вечера он занимается уроками, наконец-то начав получать образование в обыкновенной школе. Приходится врать всем, что Хан — двоюродный брат Ли, но ему всё равно. Джисоль налаживает какие-то дела с опекой, поэтому очень часто к ним в квартиру приходят взрослые тётеньки со строгими очками. Они говорят: «Тебе тут нравится? Ты сам сюда пришёл? Тебя к чему-нибудь принуждают? Почему ты сбежал из детского дома?». Но почему-то оставаться под покровительством Джисоль всё равно разрешают. У него появляется не так много друзей, которые действительно не желают ему зла. Конечно, находятся и те, кто пытается Джисона как-то дразнить. Но, стоит Минхо появиться на горизонте, тут же разбегаются.       В цветочном магазинчике Джисону очень нравится. Он читает оставленные хозяйкой-старушкой книги о языке цветов и постоянно рассказывает о чём-то новом Минхо. Последний его слушает, пока протирает пыль, пока моет полы, пока разогревает им поздний ужин, пока листает какие-то новости в телефоне, пока смотрит телевизор. Он Джисону никогда не отказывает, словно совсем не умеет. Джисон об этом не догадывается, но Минхо говорить пока не собирается. Он думает, что у Хана и так над ним слишком много власти, особенно в моменты, когда Джисон губы надувает по-детски или ест, набивая щёки.       — Смотри! — Джисон прыгает на самодельную кровать к сонному Минхо. Расплескавшись, словно лужица, Хан с глупой улыбкой протягивает ему небольшой букет.       Минхо выглядывает из-под слоёв одеял, щурится из-за солнечных блесков на стенах собственной комнаты и слишком яркой улыбки того, кому готов отдать сердце без отговорок. Джисон милый, когда только проснулся. Прячет гнездо спутанных волос под капюшоном тёплой толстовки, закатывает рукава и растерянно крутит цветные фенечки на запястьях. У него в уголке губ остался след зубной пасты, будто лёгкий поцелуй зубной феи. Минхо мажет по его губам пальцем, собирая ненужную смесь, и вытирает о собственную футболку. Джисон пододвигается ближе.       — Это что? Ты откуда взял?       — Это альстромерии, — он протягивает небольшой букет цвета запоздалого заката, отливающего синевой.       — Они тоже что-то значат?       Джисон совершенно мягко улыбается.       — Для кого как.       Минхо приподнимается на локтях так, что теперь их лица слишком близко. От Джисона пахнет свежестью мятной пасты и ранним пробуждением, от Минхо — сонливостью и ленью. Он берёт в свои руки невесть откуда взявшиеся цветы, внимательно рассматривая каждый лепесток.       — Альстромерии, значит? — Джисон согласно кивает и пододвигается ближе, качая ногами туда-сюда. Он лежит на животе, укладывает голову на чужое плечо и смотрит своими чудовищно красивыми глазами, хлопая длинными ресницами. — Кому дарить собрался? Девчонка какая-то понравилась?       — Ты.       — Чего?       — Ты понравился. Тебе буду дарить.       Минхо на него смотрит как на дурачка, а затем разглядывает цветы вновь. Уши загораются алым и пылают слишком горячо, пока на губах расцветает нежная улыбка.