sorry I’m an anti-romantic

Когда черное небо вдруг озаряют яркие вспышки молний, раскатистый гром прерывает почти мертвенную тишину города, а до того теплый ветер начинает пробирать до мурашек, Бомгю ежится и щелчком отправляет не дотлевшую до фильтра сигарету вниз с крыши. Он плотнее кутается в кардиган и спешит в дом. Там, завернувшись с головой в одеяло, тихо посапывает Тэхён. Он старается не шуметь: запирает ветхую дверь на кухню, включает лишь настенную лампочку, чтобы яркий свет не разбудил друга через матовое стекло в двери, и ставит давно остывший чайник. Тэхён обещал выпить порошок от температуры, но снова этого не сделал. Либо Бомгю сидел на крыше так долго, что вода стала совсем холодной. В полумраке помещения яркие вспышки молнии кажутся ослепляющими. Они создают своим светом причудливые рисунки на стенах, запинаясь об узорчатый тюль, и Бомгю под ними чувствует себя слегка одиноко. В такой момент не хочется быть одному. В такой момент хочется устроиться в уютном гнезде из одеял и подушек с кем-нибудь в обнимку и насладиться горячим кофе в ледяных ладонях, чтобы грелись вечно холодные пальцы. Когда вода закипает, затихает шум, ветер становится чуть слабее, в окна грубо стучится ливневый дождь. От его капель стекла трясутся и дребезжат, а из вентиляции доносится гул — это ветер снова разыгрался и подгонял капли бить сильнее, а Бомгю содрогаться чаще. Он совсем продрог, но лежащий на заваленном посудой и книгами столе градусник не взял. Не хотелось, чтобы Тэхён узнал, что заразил его. Он ведь снова будет чувствовать себя виноватым, как в прошлый раз. У бывших одногруппников через четыре часа начнутся пары, у Тэхёна — итоговый экзамен, на который он не явится из-за лихорадки со справкой от устало вздыхающего при каждой встрече врача. — Господин Кан, Вам бы в больницу, — всегда говорит он. Тэхён от больницы отказывается — провел в них достаточно много времени, чтобы теперь испытывать иррациональный страх на подсознании при каждом упоминании палат со стерильно белыми стенами и блеклым свечением энергосберегающих ламп. Бомгю никогда не мог его понять, потому что сам там был редко. Тэхён провел в больницах половину своей жизни. Он заваривает кофе, выискивает в раковине пузатую фигурную кружку с улыбающейся мордой кота и берется за ее ручку, выполненную имитацией хвоста. Туда высыпает витаминный порошок и добавляет половину ложки сахара, чтобы не было слишком кисло, и разбавляет водой из покупной бутылки. Тэхён под одеялом сопит и потеет, но упорно кутается сильнее, когда Бомгю пытается достать его из-под его лихорадочно горячего тела. — Я же говорил тебе не одеваться так тепло, — шепчет он, когда видит выглянувшую, наконец, руку, обернутую в вязанный свитер. У Тэхёна вспотел лоб, а лицо окрасилось нездорово красным цветом. Он не то дремал, не то уже проснулся, но просто не хотел подавать признаков пробуждения. Прерывистое дыхание смешивалось с шумом дождя и грома, но Бомгю все равно слышал, насколько громкая вокруг них тишина — болят уши от ее звука. — Просыпайся, Тэхён, — он поднимает вялое тело, усаживает его и опирает о спинку, чтобы стянуть свитер и охладить кожу. Тэхён ежится и обхватывает себя руками в попытках помешать. — Хён, — бормочет он, приоткрыв глаза. Он смотрит расфокусировано, не сумев сосредоточить взгляд на чем-то одном, и опускает голову, чтобы прижать к себе ткань еще и подбородком. Как маленький ребенок вредничает даже тогда, когда ему пытаются помочь. — Мне холодно, — жалуется он. Бомгю, не ответив, перехватывает его руки и поочередно стягивает рукава с каждой, полностью игнорируя слабое сопротивление. — Потерпи немного. Тебе надо остыть. Тэхён жалобно смотрит ему прямо в глаза и сдается: спорить все равно бесполезно. Бомгю стягивает с дивана одеяло, откидывает его на стоящее сбоку кресло и усаживается в чужих ногах. Тэхён снова безвольно падает на подушку и прикрывает глаза. Бомгю его становится почти физически жаль.

///

— Тебе не обязательно так зубрить. Бомгю просыпается от слепящего света фонарика, которым Тэхён подсвечивает свой учебник и случайно направляет его на Бомгю, когда переворачивает страницы. Кан виновато улыбается — в его улыбке ни капли раскаяния. — Я хочу хорошо сдать экзамен, — шепотом отвечает он. В квартире нет никого, кроме них двоих, ему больше некого будить. — Я знаю в сотню раз меньше тебя и то сдал, — Бомгю переворачивается со спины на бок, чтобы видеть сидящего на полу за кофейным столиком друга. Они до неприличного близко — лицо Тэхёна в полуметре от него, и его сгорбленная фигура напрягается, когда Бомгю тянется вперед, чтобы свесить голову с дивана и уткнуться лбом в его острое плечо. — И тебя отчислили с первого курса, — он тушуется и снова начинает бормотать. Отворачивается. Делает свои чувства перед Бомгю слишком очевидными, но почему-то не находит в себе сил в них признаться. Но Бомгю и сам не знает, смог бы он ответить ему взаимностью, поэтому не давит. Иногда приходится подавлять свою тактильность, забыть про прошлые милые прозвища, зародившиеся в их дружеских отношениях, и не давить заботой — все, лишь бы не давать Тэхёну ложных надежд. Такому очевидно влюбленному, что Бомгю почти физически больно смотреть на него, когда он забывается и, как сейчас, приближается почти вплотную и позволяет себе быть рядом, как раньше. Как тогда, когда чужой взгляд не метался по комнате, лишь бы не пересекаться с его, и тело не съеживалось от легких дружеских касаний. Когда Тэхён не приходил в его квартиру каждый вечер и не оставался на несколько дней, будто своего дома у него не было. — Переставай, — просит он. Что именно перестать не уточняет — сам не знает. То ли полуночную учебу, когда температура все еще высокая, а кашель будит по утрам, то ли думать о том, насколько Бомгю к нему близко. — Я скоро лягу, — Тэхён упирается. Бомгю больше не говорит ему ни слова. Он отворачивается к спинке дивана и засыпает до самого утра. Небо все еще затянуто грозовыми тучами, а ливень не прекращается уже шесть дней с того момента, как молния ударила где-то вдалеке и заставила Бомгю убежать с крыши, лишь бы не продрогнуть.

///

До восьми время пролетает почти незаметно — поток людей нескончаемо огромный. У Бомгю три ожога на ладонях от перегретого молока, синяк на голени из-за металлического бокса, оставленного пекарем в центре кухне, и, кажется, едва выжившая последняя нервная клетка. Он забывает добавить кокосовое молоко вместо обычного, путает коричный сироп с карамельным, готовит латте вместо рафа. Бомгю устал и до ужаса сильно хочет домой. Там он, наконец, будет один. Тэхён поступил на первый курс того же университета, из которого его отчислили полгода назад. Он сдал на высший балл и сказал ему, что не зря его не послушал и дочитал тогда учебник — ему эта тема попалась в тесте. Сейчас, вместо того, чтобы готовиться к закрытию, Бомгю перемалывает кофейные зерна для одного карамельного макиато Тэхёну, сидящему за столиком прямо напротив него. Парню перед ним он уже сделал чай с розами. Он счел его отвратительным выбором, но не потому, что ему не нравился этот чай — потому, что ему не понравился представленный другом парень, которого он назвал Субином и сказал, что он с третьего курса и будет ему во всем помогать. Тэхён самостоятельный, он со всем может справиться и без помощи, но почему-то согласился на эту. И сейчас почему-то смеялся, глядя на Субина, и о чем-то много говорил, шмыгая носом от очередного приступа простуды, иногда тихо чихая в подаренный Бомгю платок. Бомгю не имел права ревновать, но ревновал. Тэхён, как оказалось, любил двоих.

///

— Я не думаю, что это хорошая идея, — Бомгю морщится и показательно закрывает перед Тэхёном дверь. Глупо, но дверь ведет в кухню, из которой Тэхён выходит через секунду и следует за ним в единственную комнату квартиры. — Ты — это не хорошая идея, — бурчит он, — А это — отличная идея. — Знакомиться с Субином в тире? Знакомиться с Субином в принципе? Тэхён фыркает и садится в кресло. Ему приходится потеснить лежащую в беспорядке одежду, из-под кучи на пол выпадает раскрытая книга с помятыми пожелтевшими от старости страницами. — Почему? Он хороший. — Потому что мне хватает общения с людьми. Бомгю включает телевизор и увеличивает громкость. Делает вид, что занят просмотром, но не сразу понимает, что смотрит сюжет про первую мировую войну. Тэхён знает, что Бомгю историю просто ненавидит. — Хён. Тэхён обижен — у него скрещены руки на груди и взгляд из-под ресниц. — Ты давно со мной никуда не ходил. Пошли хотя бы в кино? — Давай ты просто пойдешь домой? Тебя там вообще никто не ждет что ли? Тэхён закатывает глаза и перехватывает пульт из его рук, чтобы выключить телевизор. Громкий грубый голос диктора замолкает, темная комната снова погружается во мрак и тишину. Бомгю все еще видит чужие очертания в слабом свете из окна. — Я предупредил, что останусь у тебя. — А меня ты предупредить не хотел? Он к своему удивлению не чувствует ни злости, ни раздражения, ни радости. Ему сейчас все слишком безразлично. Однако Тэхён воспринимает его слова как упрек. Но он всегда видит в них что-то, чего Бомгю не имеет в виду, и он слишком привык. — Прости, — он встает и выходит в коридор, по пути подхватив свой скинутый у двери рюкзак. К тому моменту, как он начинает натягивать на себя куртку, Бомгю будто просыпается ото сна: нет, это не то, что он имел ввиду. — Подожди ты, — он перехватывает воротник куртки, когда Тэхён уже надевает ее на себя, и тянет — Кан запинается и падает на него вместе с курткой. Бомгю разворачивает его и, не смотря в глаза, обнимает. Ненужное сейчас сожаление рвется наружу извинениями: — Я не это хотел сказать, прости. Правда, оставайся, все нормально. Тэхён доверчиво и неуверенно обнимает его за спину и утыкается носом в изгиб шеи. Он теплый, как батарея, и Бомгю об него греется.

///

Тэхён признался ему в симпатии к Субину двумя днями позже, когда явился на порог его квартиры, укутанный в шарф и теплую дубленку, и отогревался за чашкой лимонного чая, которым для Бомгю отпаивать его было уже слишком привычно, чтобы дома всегда был свежий лимон. — Он очень интересный, — сказал он тогда, когда Бомгю на свою голову попросил его рассказать о Субине, — Вроде кажется серьезным, но на самом деле с ним весело. Он показал мне кампус, — Тэхён ярко улыбается — его глаза почти блестят в теплом свете основной люстры и маленьких лампочек-гирлянд, протянутых по всей комнате. Тэхён любил двоих. У Бомгю это не укладывалось в голове — он никогда не любил никого. Он не знал, каково это: каково чувствовать трепет в сердце; каково это, когда внутренности скручивает от нежности и бесконечного чувства наслаждения от чужого присутствия; не понимал, что люди находят в других людях. Он и животных то не сильно любил. Но почему-то испытал то самое отвратительное, почти режущее как по открытой ране солью чувство ревности и безнадеги. Делить с кем-то Тэхёна ему не хотелось. Если бы он только мог дать ему то, чего он так хотел, были бы они счастливы? — И он нравится тебе только из-за того, что он интересный? — он осознанно презренно морщится — хочет, чтобы Тэхён увидел сомнение в его лице и услышал в голосе. — Нет, он… — Тэхён запинается и замолкает. Он смотрит на плавающий в чае кусочек лимона и неуверенно ежится — Бомгю к нему такому давно привык. На людях он был другим. Иногда шумным, иногда холодным, иногда — все вместе. Он остро шутил, подкалывал людей и много умничал. Не так раздражающе, как это делали другие — то, что говорил Тэхён, хотелось слушать, и он слушал с неподдельным интересом. Он любил наблюдать за его действиями в окружении других. Но когда они оставались наедине, Тэхён менялся. Становился рассеянным и растерянно смотрел по сторонам, куда угодно, только не в глаза Бомгю. Он терялся. Будто расстраивался от чего-то, чего объяснить не мог ни себе, ни Бомгю. И это было так очевидно, что скрывать не было смысла, только Тэхён и не старался. — Я понял. Высокий, красивый, все такое. — Хён, ты тоже высокий и красивый. У Тэхёна огромные блестящие глаза, немного дрожащие от постоянного тремора руки. Его намерения всегда чисты. Он сам по себе всегда чист. Бомгю бы сохранить это, но что-то невидимое дергает за язык: — И я тебе тоже нравлюсь. Тэхён напрягается и резко перестает дышать. Бомгю приходится толкнуть его плечом. — С чего ты это взял? — его голос становится тише, и взгляд снова бегает по комнате. Не знает, за что зацепиться, не знает, куда себя деть, и будто неосознанно кутается в сползший с напряженных плечей плед. Он становится в разы меньше, и виднеющаяся до этого мизерная уверенность в нем тухнет, как тухнет огонек в его сверкающих глазах. Пойман с поличным, застат врасплох. Бомгю стоило быть мягче. — С того, что я не слепой. Тэхён обреченно выдыхает и опускает голову. Его чай давно остыл, но руки все еще теплые — Бомгю берет его ладонь в свою. Он знает — дает ложную надежду или делает только больнее. Но Тэхён умный, он должен все понять и без оправданий, почему они не могли бы быть вместе. — С самого начала? — не то спрашивает, не то утверждает он, а Кан выдергивает ладонь и прячет ее под плед. — И почему ты ничего не сказал? Бомгю жмет плечами. Зачем? — И тебя все устраивает? Наружу рвется смех — Бомгю с трудом его сдерживает. Но он не сдерживает улыбку, и не ту, что появляется, когда кому-то весело. Ему ужасно неловко и, наверное, его уши от этой неловкости уже горят. Зря он все это затеял. Может, они и не смогли бы быть вместе (ни сейчас, ни позже, никогда), но это не означало, что у него есть право ранить Тэхёна в очередной раз. Своим безразличием, невзаимностью — в этом он не был виноват. В том, что он затеял этот разговор — был. — Мы не управляем своими чувствами, — он говорит не то о себе, не то о Тэхёне — им обоим подходит. — И тебе напевать на то, что я вижу в тебе что-то большее? — Тэхён вскидывается на него. В уголках его глаз застыли невыплаканные слезы, и Бомгю аккуратно стирает их большими пальцами, оставив ладони покоиться на его впалых щеках. Он совсем исхудал из-за учебы и болезни. Вся набранная полгода назад масса испарилась как по щелчку пальцев. Но он все еще был болезненно красив. Бомгю этого, к сожалению, оценить не мог. — Ты и в Субине видишь что-то большее, — он все еще улыбается и чувствует из-за своей улыбки стыд, но Тэхён дергает уголками губ в ответной улыбке, найдя в его словах что-то забавное. Слеза все же скатывается по его щеке, тут же стертая холодной рукой Бомгю, — Каково это — любить сразу двоих? Тэхён неловко моргает и тушуется. Он жмет плечами. Отставляет кружку на заваленный учебниками кофейный столик и подсаживается ближе, жмется к боку, как ласковый котенок к своему хозяину. От его волос пахнет кофе. Бомгю обнимает его за плечи и притягивает еще ближе. Тэхён теплый, об него приятно греться. — Это странно, — все же отзывается он, — А каково не любить никого? — Это… обычно, — Бомгю смеется, Тэхён вторит его смеху. Их смех болезненный. Он наполнен не выплеснутой слезами горечью, но так проще не думать о том, что в сердце никогда не защемит от нежности. Сейчас для этого был бы идеальный момент. — Может, это как-то лечится? Или пройдет само? — Тэхён, словно ребенок. Словно романтичный, наполненный любовью ко всему окружающему ребенок. Он совсем не понимает, что такое «не любить» и вряд ли когда-нибудь поймет. Но и Бомгю ему объяснить не может — он и сам не понимает. — Я не знаю, — отвечает он, уложив на чужой макушке подбородок, — Я этого не хочу? — он спрашивает не у Тэхёна — у самого себя. — Но это же… приятно? Любить кого-то. И когда тебя любят. Бомгю пожимает плечами. Он знает, каково это — когда его любят. Тэхён — нет. Тэхёна любит его семья и его кот. Тэхёна любят его друзья и, возможно, учителя в старой школе. Его полюбят и преподаватели. Быть может, однажды его полюбит даже Субин. Но Бомгю — нет, и он про это не говорит. Он тысячу раз зарывался в себя. Он состоял в отношениях, выходил из них так же быстро, как вступал, и, несмотря на неспособность полюбить, все еще оставался человеком с чувством сочувствия и вины. Даже если кто-то называл его черствым. Ему все еще было больно, когда было больно другим. И он все еще ненавидел себя, когда приходилось заставлять кого-то чувствовать себя брошенным и нелюбимым. — Не переживай обо мне, — он смеется — натянуто, — и треплет Тэхёна по плечу, — Я не хочу никого любить. Это сложно. — Неправда. Тэхён отстраняется и садится рядом. Он смотрит в глаза — не отводит взгляд. В нем столько упертости и возмущения, что хватило бы на них двоих. — Даже если тебя не любят в ответ… Это приятно. Я не знаю, как это объяснить, — он слегка тушуется от вмиг растерянной уверенности, но быстро собирается и подсаживается ближе. Так, что его поднятые к груди колени теперь упираются Бомгю в бок, и протискивает ступни под его бедро. — Мы никогда не сможем это объяснить. И не надо. Бомгю в неожиданном для себя порыве приближается к его лицу и утыкается лбом в лоб — лицо Тэхёна так близко, что он чувствует его дыхание с запахом травянистого чая и лимона на своих губах. Он целует просто потому, что хочется. В нем все еще слишком болезненное чувство вины, неловкости и много боли — он передает ее Тэхёну своим поцелуем, на который тот отвечает. Он чувствует теплые ладони на своих щеках, отчаянные попытки следовать его медленному ритму и не сорваться и горячую дорожку слез на левой щеке, которую он уже привычно стирает большим пальцем. Он не может полюбить в ответ. Он не хочет любить в ответ — Тэхён это знает, и никто из них не виноват, что он погряз в своей влюбленности. Зная, что никогда не получит взаимности. Но у него все еще есть Субин — в конце концов, когда Бомгю в очередной раз обжег ладонь об закипевшее молоко, он увидел чужой взгляд, направленный на Тэхёна и наполненный таким количеством нежности, что Бомгю и не снилось.