О Ней

Перед отъездом к матери Франк Браун забрал из комнаты Альрауне книгу в кожаном переплете и поместил в свой чемодан. Ему хотелось сохранить хоть какое-то материальное напоминание о той, кого нарекали виновницей многих смертей. Лендениху предстояло стать достоянием университета, и едва ли кого-либо из посторонних волновало жизнеописание капризной наследницы тен-Бринкена. Ее ждала та самая незавидная участь, подстерегшая не одно поколение богатых римлян — что уж говорить о простонародье разных веков. И только пока Франк Браун был жив и хотел помнить, была жива и она — в его тускнеющих воспоминаниях. Он долго бился над загадкой ее внезапно вспыхнувшей любви. Зима сменяла лето, месяцы летели, как сорванная беспощадным ветром иссохшая листва, а он все не мог найти вразумительный ответ на мучивший его вопрос. Поначалу Франк Браун твердил себе, что дело было в ее непримиримом нраве: привыкшая к победам, она не соглашалась принять поражение, привыкшая повелевать, она не терпела встречного упрямства. Но эту версию ему пришлось отринуть разом, когда всплыли в памяти ярчайшие отрывки его собственных побед. Подстегиваемый тщеславием, он утрачивал всякий интерес к добыче, как только та безропотно — и даже с жаром — бросалась в его руки. Они же сдались в плен страсти единовременно. Никто из них не был поработителем. Альрауне горячо поила его жадными поцелуями, но также охотно и пила, обмякая на влажных простынях, впитавших их сладкий — разделенный на двоих — аромат. Затем безвольно лежала — как он, — в истоме прикрыв глаза, без задних мыслей о побеге. Триумфальная улыбка никогда не берездила ее свеженькое личико, и она не шептала, безжалостно прикусив его ухо беленькими зубками: «Ты проиграл, Франк Браун». Молодая старушка Страсть обхитрила их обоих, посадила в тесную клетку, словно Гензеля и Гретель. Ухоженный Лендених, каким бы обширным ни был, стал для них узкой темницей. Забрось эта старая плутовка их в лабиринт Минотавра — они бы и там не смогли разминуться. Но Франк Браун до последнего сражался с верой в рок. Он знал, каким суеверным сказкоплетом был его дядюшка — даром что отменный прохиндей. Старик запустил механизм, в работе которого не разбирался, потянув за рычажки, о назначении которых не имел ни малейшего понятия. А когда машина вырыла алмазы, окропив священный грунт невинной кровью, пал ниц перед ее всемогуществом, основанном на его постыдном невежестве. Пускай мошенница Страсть и подстроила их с Альрауне короткий роман, она действовала наверняка, с мастерством виртуозного Амура выбирая наилучшие стрелы из своего футляра и целясь прямо в сердце. Секрет ее отточенного ремесла крылся не в мистических предзнаменованиях, а в метком глазе, зрящем в самый корень. Стало быть, причина необычной благосклонности Альрауне была если не осязаема, то, во всяком случае, объяснима. Он всколыхнул потайные струны ее души. И так Франк Браун, отчаявшись разгадать ребус напрямую, решил пойти от обратного. В одно из летних утр, когда Альрауне принялась все реже проникать призраком в его неспокойные сновидения, он припозднился к завтраку, увлекшись чтением. Записи об Альрауне, интересовавшие Франка Брауна, были остро приправлены дядюшкиной похотью. После ее возвращения из Спа старик сделался рабом своих инстинктов, и тем печальнее было исследовать его поэтапное закрепощение, чем более интеллектуальный базис оно под собой несло. Он начал со снисходительного умиления необузданным характером Альрауне и кончил нервическим упоением ее стройной ножкой, которую она изредка позволяла ему целовать. Покуда змей искушения не обвился вокруг дядюшкиного горла, тот лишь пестовал свое самолюбие, отмечая день за днем достижения властной преемницы. Почти физическое удовольствие ему доставляло созерцать, как Альрауне стравливала близких друзей и обольщала женатых мужчин. Нередко он подливал масла в огонь, подкидывая ей идеи, до которых бы она сама ни за что не дошла. Все выглядело так, будто сперва старик воспринимал Альрауне как продолжение своего хитрого ума, вынесенное вовне. Он радовался ее триумфам, поскольку то были его триумфы. Затем он отчего-то отрубил ее, назначил отдельной частью. По-детски ликовал, когда она делилась лоскутками своих планов, делала его своим сообщником. Франк Браун мог поклясться, что старик, быть может, первый раз в жизни посмотрел чуть дальше собственного носа, искренно увлекся другим существом. Альрауне из замысловатой пилюли для дядюшкиного тщеславия превратилась в интересную компаньоншу. Он больше не писал «она», подразумевая «я». Он писал «она», предполагая «мы». Затем наступила последняя, роковая перемена. Дядюшка, от рождения славившийся неискоренимым эгоизмом и несгибаемым эгоцентризмом, вдруг отодвинул сам себя на задний план, поставив во главу угла ее — Альрауне. С той же силой, с которой прежде он тешил свое Эго, он стал лелеять ее. Самовлюбленный и черствый к печалям других, старик был готов абсолютно на все, лишь бы она разрешила ему постоять на коленях у ее оголенных стоп. Душевные терзания дядюшки мысленно перенесли Франка Брауна в те времена, когда он по глупости ввязался в интрижку с женой священника. Голодная на эротические игры и прочие изыски в постели, вне ее она душила Франка Брауна вниманием, настойчиво требуя рапорт о каждой минуте, проведенной без нее. Она, как и прочая женщина среднего возраста, имеющая любовника, страшилась, что в один прекрасный день он не придет, завлеченный юной плотью. Франк Браун бросил ее в письме, а на следующий вечер был в объятьях очаровательной фрейлины, с которой виделся вот уже месяц каждые вторник и четверг. Если его дядюшка в любви был таким же взыскательным и истеричным, как фрау Краузе, неудивительно, что Альрауне запиралась от него, а известие о необходимости побега принесло ей облегчение. Чем дольше Франк Браун вчитывался в пристрастные записи старика, изобилующие затаенным сладострастием и стенаниями, тем отчетливее проступало их с Альрауне сходство. Оба разбили не одно сердце, отравленное ядом неуместного обожания. Оба — непреднамеренно. Чем глубже Франк Браун постигал закрученные перипетии яростной борьбы загодя отверженных за благорасположение Альрауне, тем яснее вырисовывался тип мужчин, которых она презирала. То были слабые, подверженные дурному влиянию, не имеющие строгих моральных принципов. Она была точно Latrodectus mactans: манила к себе экзотической красотой плавных форм, еще более выделяющихся благодаря ее вольным манерам и безукоризненной уверенности, легкости, с которой она стояла на своем. Жертвы, ослепленные ее воздушной твердостью, покорно шли за ней, не замечая загодя расставленных сетей. Они склоняли головы пред ней, отрекались от этических законов, которые до встречи с ней надежно выводили их из темного запутанного леса жизни. Они бы отмахнулись от отца, высочайшей идеи, Бога — лишь бы продлить надежду быть когда-нибудь избранными ею. Страшно представить, на что бы они пошли ради мимолетного прикосновения Альрауне. Неожиданное озарение взволновало Франка Брауна, довело до дрожи. Этот ангел во плоти наносил удар тогда, когда несчастные страдальцы уступали и, падая к ее ногам, шептали: «Пощади». Альрауне топтала лишь тех, кто сдавался в плен ее надуманных причуд. Она велела: «Делай!», а сквозь судорожный блеск ее лукавых глаз читалось: «Откажи». Франк Браун день ходил в раздумьях. Пару раз его прервала мать, сетующая на здоровье, и письмо, отправленное фрейлин Фогель. Мать он утешил, а послание фрейлин на время отложил. Вечером он снова взялся за дневник. Стало быть, любимым развлечением Альрауне было испытывать людей. Франк Браун не винил ее за то: никто из тех, с кем она водилась, не был по-настоящему невинен, безобиден и умен. Карл Монен и Ганс фон Герольдинген располагали всеми средствами, чтоб обсудить дела и положить конец нелепо развязанной вражде. Но они предпочли не совершать излишних телодвижений и оставить все как есть. Кроме того, озабоченность благопристойностью поступков сыграла с ними злую шутку: намереваясь захлопнуть ящик Пандоры, бесхитростные друзья распахнули его только шире. Шофер Распе врал жене: он потакал капризам Альрауне не из страха, а из невыносимой жажды ублажить. Как, должно быть, закипала в жилах кровь бедняги от радостной улыбки госпожи! А Вёльфхен — просто несозревший простофиля. С тем же успехом он мог вывалиться с балкона, поднимая бокалы в компании тупоголовой мелюзги. Фрида Гонтрам и вовсе не заслуживала внимания: ее привязанность к Ольге Волконской была столь велика, что она не колеблясь променяла общество той на сладкого остроумного пажа. Франка Брауна даже охватило разочарование, когда он понял, кого Альрауне выбирала в качестве жертв. Их прегрешения всегда были как на ладони: играть избитую мелодию неинтересно. А дядюшка — известный эфебофил. Франк Браун закрыл книгу в кожаном переплете и возвел глаза к потолку. За окном темнело, свечи в канделябре были не зажжены. Мать беспокойно бродила по дому. Саднящая тоска сдавила его сердце. В памяти ожили все подмечающие глаза Альрауне, скрывающие растерянность. Она не знала, как с ним обращаться. Она не представляла, как раскрыть его безвольное нутро. Все, что она проворачивала до знакомства с ним на вечных юнцах, вдруг перестало работать. Ее безупречная методика уткнулась в стену. Франк Браун усмехнулся. Нет, любовь Альрауне возбудила не уязвленная гордость. Какое ей, в сущности, было дело до того, что наконец отыскался разумный спесивец, должным образом относящийся к ее простительным шалостям? На одного рационального человека больше — на одного рационального человека меньше. В море все еще полно безмозглой рыбы. Он вспоминал, как горячо прижималась Альрауне к нему в согретой теплом их тел постели, как по-доброму его дразнила: «Мой опекун», как настойчиво тянула с собой на прогулку и просила сидеть подле нее. Эти воспоминания заставили Франка Брауна отдать шпагу. Что он мог смыслить в причинах чужой любви, покуда сам не разбирался в собственных сердечных стремлениях? Разве он мог ответить на простой вопрос: что его влекло к своенравной, бескомпромиссной и коварной Альрауне? Он только помнил, как приятно ему было говорить с ней, как открыто лились из него страшнейшие признания, как легко ему было рядом с ней оставаться откровенным… Ни одна женщина в его жизни не дарила ему большего чувства невымученного равенства. Она сохраняла себя, при этом не покушаясь на его свободу. И тут Франка Брауна осенило.