Неведомое

      — Ты та дева из легенд?       Тархистанец пристально глядел, как Люси растирает онемевшие запястья — след веревки багровел на них, и ей то и дело казалось, что это тела двух змей и вот-вот из-за ладоней высунутся узкие морды, трепеща жалами.       Когда захватчик вошел в покои, она метнулась в угол, выставив связанные руки, — готовая сражаться за себя. Тархистанец приблизился быстро и мягко, как пантера, — с той же грацией он уворачивался от ударов нарнийских защитников. Горячие от боя пальцы ловко и почти почтительно распустили узлы и размотали путы.       — Я слышал, как соратники называли тебя «королевой Люси». Однако она дышала века назад.       Люси не ответила. Она больше не слышала шума битвы. Резкая брань, рев зверей, грозные крики рыцарей и фавнов, лязг кольчуг и мечей — все умолкло. Страшная тишина перерезанного горла. Если тархистанский воин смог явиться к ней, значит, сражение кончилось: он и его сородичи… победили?..       — Кэр-Параваль, ваша твердыня, взят, — негромко, но непреклонно произнес тархистанец. — Все его сокровища — добыча армии Тисрока (да живет он вечно). Я офицер и имею право выбрать что угодно средь самого ценного. Моя награда — ты. Даже крысы и кони в вашем краю говорят — отвечай же мне, девушка.       Она правила Нарнией, поражала врагов стрелами, смотрела в глаза чудовищам, взмывшим в прыжке, держала в объятиях умирающих и исцеляла самые глубокие раны, но ни разу не попадала в плен — Эдмунд и Питер всегда успевали броситься на выручку. А тархистанец холодно, неколебимо верил, что завладел ею, как флейтой или чашей, служащей одинаково всем! Эта уверенность ожгла ее до сердца, и она воскликнула:       — Добычей, пусть и кровавой, могут быть золото и алмазы, — им все равно, в чьей руке лежать! — а я человек и презираю тебя!       Юноша — а ее пленитель был юн, с чистым беспечально-дерзким лицом — улыбнулся. В этой улыбке было искреннее веселье, но ровное, тусклое, как бледное мерцание месяца, что был сорван с небес и отлит монетами в его стране.       — Теперь я вижу — воистину ты Люси Отважная. Только столь пылкий гнев мог обратить в бегство великанов.       Люси стиснула кулаки, еще помнившие гладкость лука.       — Где мои братья?       — Два воина со статью и храбростью владык, возглавлявшие ваши отряды, отступили с уцелевшими. — невозмутимо ответствовал тархистанец. — Оба ранены, но не смертельно. — ни в глазах, ни в голосе его не было ни капли сочувствия, но все же казалось, что он ободряет пленницу. — Мне довелось скрестить мечи с младшим из них, и я считаю это честью. Бесстрашный и искуснейший воин: схлестнись я с ним один на один, не выстоял бы.       Люси выдохнула и прижала ладонь к груди: от облегчения сердце пустилось в галоп, так что стало больно. Это был глупый унизительный жест, о котором она тут же пожалела. Но тархистанец источал учтивое бесстрастие и примирительно предложил:       — Быть может, они вызволят тебя?       Игрушечная надежда для ребенка, чтоб он, успокоясь, сделался приветливее: все нынешнее — лишь мимолетные неприятности, его непременно спасут.       — Ты колдунья? — вдруг спросил тархистанец. — Оттого твою красоту не унес ток лет?       — Нет! — зардевшись от негодования, выкрикнула Люси. Она замешкалась, ища слова, и наконец парировала с той гордостью и твердостью, что озаряли ее всякий раз даже при мысли о Нем. — Так вышло по велению Аслана!       Губы тархистанца скривились, будто в оскале, обнажив белые зубы, а смуглое лицо впервые исказилось яростью и отвращением.       — А ты преданна своей собачьей вере! — процедил он и смерил ее пронзительным взглядом, выплеснув презрение как ведро помоев. У Люси заныли щеки.       — Я касалась Его и говорила с Ним. Я непрестанно чувствую Его Любовь, рядом Он или нет. Я видела, как Он умер за того, кто ошибся, как Он прощал Его ненавидевших. Он бился за нас, вел нас! А ваша богиня лишь жаждет крови! У нее нет голоса: подношений для нее требуют жрицы! Она бездушный металл, а Аслан живой, могучий!       Она готовилась к тому, что чужак ударит ее, и не боялась. Все сказанное она бы пела, стонала, шептала и орала опять и опять, а, если б ей отсекли язык, просто держала бы эти слова во рту, утешаясь их вкусом: смысл их был так истинен и важен, что почти осязаем.       Но тархистанец не взбесился. Напротив: теперь он глядел на нее не как на красивую диковинку, но как на шкатулку с редким содержимым.       — Ты невежественна, но верна. — обронил он, и уважение, сокрытое в этой сомнительной похвале, было столь же весомым, как то, что добывают в схватке.       Люси молчала. Жаркая отповедь вырвалась из самых глубин ее существа. Она стояла, точно объятая светом. Свет был превыше всего, хотелось раствориться в нем, а не барахтаться в пустых спорах со слепцом — не способным знать, но берущимся судить.       Захватчик, видимо, уже счел свое снисхождение позорным. Словно стремясь заслонить прозвучавшее, он с брезгливой насмешкой заявил:       — Женщины ваших земель поистине несравненны: такой дикости я не встречал нигде! Наши нищенки воспитанием превзойдут тебя, королева! Впрочем, еще страннее ваши мужчины, терпящие дерзость! На моей родине девицы, невесты и жены умны, как кошки: знают, что показавшую когти вышвырнут на улицу, а желаемого можно добиться лишь лаской и мурлыканьем.       Он не сумел бы ощутить всю беспредельность света, окутавшего Люси, но, вероятно, все же уловил его блеклый отблеск. Взгляд его скользнул в сторону, а рот сузился, будто не в силах удержать речь он старался смять, умалить ее.       — Ты полагаешь себя проницательной, а мой народ — незрячим. Но это варварская заносчивость. Я замечал, как толсты и жадны иные из служителей великой Таш. Я различал в их трепете лицемерие. По тону и обмолвкам понимал: те, кто приносил Ей роскошные дары, спал на полу Ее храма и даже моргал во славу Ее, отвергал Ее как ветхую байку. Но разве стоит опираться на скудоумие скотов как на доказательство или опровержение? Разве может их глумление опорочить Правду? Какая тварь забудет Наивысшее только потому, что не сумела облапать его, попробовать на зуб? Кто смеет отрицать Вселенское лишь оттого, что оно не снизошло до его куцей судьбы?       Он обрывисто умолк, и воцарилась саднящая тишина. Очень просто и тихо, с громадной тоской и решимостью тархистанец заключил:       — Ни в одном мгновении моей жизни я не ощущал присутствие Таш, потому ищу Ее всюду.       Свет почти рассеялся, но не исчез — развеялся по комнате, вездесущий и невидимый. Еще согретая и пронизанная им, Люси как во сне дотронулась до плеча юноши.       — Ты достоин лучшего бога.       Тархистанец снова улыбнулся, но вышло теплее, как луна над кронами — пока большая и янтарная.       — А ты похожа на жрицу.       Люси покоробило это сравнение: в нем голодно ворчало «пожирание» — но она не воспротивилась. Ее рука позабыто и доверчиво лежала на его плече. Но тархистанец вдруг накрыл ее ладонью, как бабочку, и бережно снял. Рука королевы была маленькой, загорелой, не раз рассеченной тетивой и стертой о скалы. Поднеся ее к глазам, тархистанец любовался, задумчиво поглаживая шрамы и тонкую линию жизни — так перебирают листья цветка. Его шершавые осторожные пальцы щекотали кожу.       — Предания гласят, что ты умеешь исцелять. — теперь он говорил приглушенно и вкрадчиво. — Едва прикоснувшись, ты прогнала мою боль.       Люси нахмурилась и чуть качнулась назад.       — У меня нет такой власти. Я помогала чудом Аслана, с Его позволения.       Тархистанец соболезнующе провел костяшкой вдоль алого отпечатка веревок.       — Вот как? Тогда не тревожься, госпожа, о твоих ранах позабочусь я. Солнце моей страны беспощадно, лечебные травы там редки, но мы открыли их тайны и научились применять. Чудодейственная мазь сотрет эти царапины, как море — след на песке…       И захватчик поцеловал ее в растерзанное запястье — ужалил, сбросив кожу. Он не притворялся раньше, но у змей много одеяний и помыслов: они то одухотворенно внимают солнцу, то страстно давят в кольцах. Люси почувствовала слабое пощипывание и, выдернув руку, отпрянула к стене. Тархистанец не тронулся с места, но настиг ее алчущим взглядом. Люси увидела, что он красив, но это была красота приказывающая, вскормленная подчинением и его ждущая. Подобно инстинкту, в нем звенела неумолимая порода южных тиранов.       Люси высмотрела тяжелый подсвечник и остерегла:       — Все, что ты сделаешь со мной, станет твоим бесчестьем. Эти пятна не выест ни один бальзам, эта кровь будет не доблестью, а грязью.       Тархистанец, развязавший ей руки, мог бы согласиться, что гнусен поборовший безоружную женщину. Но змей в новой коже возразил торжествующе:       — Таш — богиня мрака и девичества. Будь ты нашей веры, твоя невинность принадлежала б ей: покусившийся на тебя оскорбил бы Ее.       Люси не обманывалась: она не участвовала в ближних схватках, уступала в силе и не сумела б бесконечно уворачиваться. Тархистанец вскоре лишил бы ее любой доморощенной защиты, скрутил и одолел.       «Лев со мной!» — подумала она и облачилась в это знание как в неуязвимость.       Но тархистанец медлил. Испытующе, напряженно обшаривал ее глазами, словно сам не вполне сознавал, как унять грызущее томление. Люси наблюдала: он искал утоление в ее яблонево нежной шее, белокурых локонах и зеленых глазах, глубоких, как нарнийская чаща. Неумело, будто по складам, разбирал, что ее близость бередила его, волновала, манила… чем-то. Он недоуменно созерцал волевой подбородок, крошево веснушек, в смятении косился на кроткий лоб и маленькую, как у птички, грудь. Но дело было в ином. Ему хватало смелости (человечности?) признать: он не присвоил бы это неведомое, даже получив неверующую с головы до пят, вторгшись в самые недра и осквернив такие места, о которых она даже не подозревала.       Эмет отступил к двери. Королева из сказочного прошлого перестала красться к массивному подсвечнику и воззрилась на него львицей — крохотной, но столь же суровой. Словно их проклятый зверь на медальонах и перстнях: в миниатюре, но с той же сутью…       — Я вернусь, жрица Аслана. Не пытайся бежать, ибо отныне ты нужна мне, и я найду тебя — хоть в горах, хоть на дне океана. Я вернусь… и мы поговорим.       О минувших славных днях.       О твоей таинственной родине и не меркнущих деяниях.       О твоем поганом Коте.       О безмерном счастье, тебя осеняющем.