Бутон

Мона медленно передвигается по небольшой комнате, служащей местом для комфортной частной трапезы. Свет в помещении слегка приглушен, а на фоне играет еле заметное журчание воды, переплетенное со звуками классических музыкальных инструментов Инадзумы. Девушка плавно проводит по карпам, украшавшим декоративную перегородку, те, будто живые, поблескивали на свету, переливаясь оттенками заката. Волшебница восхищена простотой и одновременной дороговизной окружения, утонченные мотивы, ненавязчивые звуки и упругость татами соединялись в успокоительную блажь — право, это было необязательно, но так красиво. Скарамуш цепко следил за своей спутницей, не покидая своей подушки, находящейся у низкого столика. Мона настолько влилась в атмосферу ресторана, что не замечала никого вокруг. Сейчас, в ее мире не существовало никакой угрозы, связанной с неизлечимой болезнью, даже опасный знакомый, кем являлся ее сопровождающий, перестал тревожить. Сейчас она была по-детски беззаботна, позабыв обо всем дурном и тяжелом, что окружало ее в последние дни. Предвестник замечает ее губы, приоткрытые в восхищении, ее пальцы рук, что нежно, невесомо, как умела только она, касались дорогой перегородки. О, эти перегородки действительно были не из дешевых, но ни в коей мере не заслуживали столь нежных поглаживаний. Впрочем, астролог относилась ко всему с должным уважением и заботой. Она видела золото там, где другие бы и пыль не смахнули. Она видела красоту там, где сам Скарамуш уже потерял способность видеть краски. Он не выдерживает: расплывается в лисьей улыбке и зовет. Невесомо, едва напрягая связки. Ее имя сливается с журчанием воды, проносится легким течением по комнате и лижет слух. Мона услышит, он знает, Мона точно отреагирует. Мона оборачивается, встречаясь с ним взглядом. На ее лице слабозаметный испуг, будто ее застали с поличным за чем-то непозволительным. Она стоит, почти не дыша, и всматривается в его лицо, аккуратно, ненавязчиво. Проходит буквально две секунды, и ее взгляд теплеет, становится мягким и каким-то до дури родным. Она думает о чем-то хорошем, понимает Предвестник, это приятно ласкало сердце. Мона вписывается в эту атмосферу настолько естественно, что у парня появляются сомнения, не родилась ли та на его землях. Она столь деликатна, статна и... Просто идеальна. Она ассоциируется со спокойствием, осознает Скарамуш. Со всем тихим, умиротворенным, домашним, понимает тот. Она — горячий чай, прохладный ручей, перезвон колокольчиков у входной двери, ласкающий слух. Мона была его Святой Землей, его негласным домом, о чем он обещает с ней когда-нибудь поделиться. Обещает самому себе. Не более. Их молчание почти затягивается до уютного "навсегда", что с легкостью могло бы затеряться в переглядывании. Однако за тонкой бумажной стеной слышится звук шагов и колесики небольшой тележки, в которой явно перевозили еду. Через пару секунд раздается тихий голос официантки: — Господа, ваша еда подана. Фусума тихо скользит в сторону, и комната наполняется ароматом свежеприготовленных блюд. Две работницы вносят подносы с едой и, быстро, словно были стрекозами, расставляют многочисленные емкости на столе. Дождавшись одобрительного кивка Скарамуша, они удаляются с поклоном. Скара расслаблен. Он сидит, раскинувшись перед Моной, которая наоборот вытянулась как струна, ожидая разрешения начать трапезу. С его губ не сходит та самая улыбка, заставляющая все внутри девушки переворачиваться. Но он не знает, как именно влияет на ее дыхание. Он не знает, что творится у его спутницы внутри грудной клетки каждый раз, когда он позволяет себе подобные взгляды. Мегистус молчит, разрешая парню себя разглядывать. Ей не терпелось есть, но хозяином положения была не она, поэтому ей лишь оставалось смирно сложить руки на коленях и ожидать дальнейших действий Скары. И Скара наконец-то решает сдвинуться. Он выпрямляется и смеется, едва прикрывая глаза. — Расслабься, а то от твоего вида обед убежит. Предвестник аккуратно подбирает красиво украшенные деревянные палочки и, приподнимая ими желтоватый прямоугольник, кладет кусочек на маленькое блюдце перед астрологом. — Это омлет с овощами, попробуй, — советует тот, жестом ладони подталкивая попробовать первое лакомство. А Мона чувствует эту тяжелую, окутувающую их интимность момента: они вдвоем сидят напротив друг друга, совершенно одни, в полумраке комнаты, где ей советуют попробовать блюдо, лично выбрав кусочек. Девушка на удивление смело подбирает точно такие же палочки для еды, вот только тут же теряется, ведь подобным прибором никогда не ела. Она переводит взгляд с них на Скару, и обратно на палочки. Волшебник читает в ее глазах призыв к помощи. Одежды мужского наряда шуршат, пока их хозяин не оказывается рядом с девушкой, опускаясь по левую сторону. Он садится совсем близко, почти что максимально сокращая расстояние между ними: ближе только прикосновение кожи к коже. Мона обращает внимание на красивую одежду знакомого, на тонкий, но глубокий вырез его рубахи, что выглядывала из-под темной накидки, украшенной лотосами. Она обращает внимание на его тонкие и жилистые руки, которые медленно потянулись к ее. Она обращает внимание на прохладу его кожи, которая касается ее собственной. Скарамуш мягок в своих действиях: он сгибает чужие пальцы с легком нажимом, заставляя согнуться в правильном положении. Его левая рука дотягивается до палочек, после чего передает их в подготовленный захват. Он не смотрит на то, что делал. И так ведь все понятно. Куда интереснее было наблюдать за едва алеющими щеками астролога, что старалась делать вид, что все было под контролем. — Держи крепко, — наконец-то проговаривает волшебник, прекрасно зная, что с первой попытки мало у кого получалось. Парень смотрит за напряжением между чужих бровей, за напряжением в кисти руки, сжимающей дерево палочек; он следил за напряжением в собственных пальцах, что так и желали помочь. Мона молодец, думает он. Она смогла приподнять кусочек яичного рулетика над тарелкой, это действительно похвально. Золотой кусочек все же выпадает из хватки астролога, падая на блюдце. Мона хмурится еще сильнее и дует губы, понимая, что облажалась перед посторонним. Она спешит оправдаться, мол, "я случайно, давай еще раз", но Скара загорается тихим восторгом и понимает, что ни за что не упустит сей момент просто так. Парень тихо смеется, который раз за вечер, и подбирает палочки сам. Он беззлобно шутит, что тогда ему самому стоило покормить Мегистус, чтобы та не осталась голодной. Мона полностью вгоняют в краску, опуская по самый нос в клубничное варенье стыда. Но Скара непреклонен. Не желая слушать жалкие попытки Моны уйти с темы, он подбирает новый кусочек омлета и произносит над самым краснеющим ухом: — Ну же, Мегистус, скажи 'А'. Мона сначала мешкается. Ей хочется провалиться под землю, замечает Предвестник, но он так просто ее не отпустит. Парень ждет. Недолго, стоит заметить. Но он наслаждается этим ожиданием во всю. Астролог погружена в мыслительный процесс, заметно, как она взвешивает все за и против, как она торгуется сама с собой, в итоге прекрасно понимая, что нет ничего лучше, чем просто сдаться и приоткрыть рот. Мона послушно выдавливает из себя 'А'. Не меняя свою полуулыбку, Скарамуш аккуратно протискивает край омлета между красноватых губ, терпеливо ожидая, пока волшебница откусит половину. Девушка отчего-то смотрит, не прерывая зрительного контакта, будто ожидает одобрительного кивка. Половина омлета оказывается у нее во рту, и пускай проделанное действие смущало до жути, она посмела себе признаться, что было что-то в этом жесте головокружительное. Нет, не только в жесте. То, как он смотрел на нее, не отводя взгляд, буквально плавило мозг. Пускай стыд заливал с каждой секундой все сильнее, прекращать пялиться она не могла. А омлет действительно был прекрасен. Слегка сладковат, в самую меру. С воздушной текстурой и тонко нарезанными овощами внутри. Мона хотела еще. — Я же говорил — тебе понравится, — разносится мужской голос, подмечая посветлевшее выражение лица. Мона жует, невольно поднимая уголки рта наверх, полностью разрешая себе насладиться вкусной едой. Ложка подбирается сама собой и тянется на противоположный край стола, чтобы набрать немного хрустящей закуски из лотоса, как астролог встречается с еще одним препятствием: большие пластины корня было сложно набрать ложкой, не используя пальцы. Мегистус горько вздыхает и уже прощается с едой, но Скара приходит на помощь, используя все те же магические палочки, что заставляли Мону и краснеть, и пыхтеть, и просто наслаждаться жизнью. Она снова открывает ротик, произнося слабо уловимое и кроткое 'А'. Скарамуш не скрывается, куда ему уж? Он смотрит на поблескивающие глаза, в которых отражается он сам, и не понимает, за что с ним так обходится судьба. Мегистус была здесь, перед ним, можно сказать, почти в его руках. Он мог бы позволить себе взять ее тонкие руки в свои, осторожно пройтись губами по коже, обводя каждый участок женской кисти. Он мог бы зарыться в темные волосы, мягко массажируя голову, лишь бы девушка наконец-то расслабила прямую спину и откинулась на его колени. Он бы мог наклониться к лежащей Моне и... — Знаешь, — бросает парень, пока его подруга доедала кусочек терпкой сливы. — Мне стоит почаще выбираться с тобой, ведьма. Это весьма приятно. Скарамуш лукавит. Приятно действительно было, но желание дотянутся до чужих плеч и поцеловать улыбающиеся губы пульсирующей болью бьет в голове, не разрешая полностью расслабиться, отпустить контроль над своим телом. Ведь на первый взгляд Предвестник спокоен, как сытая кошка у камина, но внутри каждая клеточка находилось в напряжении, лишь бы не натворить глупостей пока предмет его обожания находился непозволительно близко. Отсесть Скарамуш не мог. Слишком это было приятно и одновременно мучительно. В каком-то роде это было жизненно необходимо — находиться с ней настолько рядом, чтобы почти касаться ее щеки дыханием, почти впиваться поцелуем, но останавливать себя в последний момент, скрываясь за насмешливой полуулыбкой. Ему было больно. Не так мучительно, как Моне, проносится у него в мыслях. Он даже не хотел представлять какого было ей угасать от неразделенных чувств. Тем не менее, его боль от этого не преуменьшалась. В свой черед, Мону идея проводить с ним время устраивает, но вот сказать об этом не решается. Много чести, думает девушка. А у самой бабочки в животе, которые, на удивление, не вызывают острого приступа кашля или задыхания. Скорее наоборот, волшебница смогла на весь вечер забыть о своей болезни, спокойно наслаждаясь одним из лучших вечеров в жизни. И все бы так и продолжилось: завуалированные в шутки намеки, легкие смешки и глухое постукивание палочек. Но потом приносят чай со сладостями, а Моне становится слишком хорошо. Над маленькими фарфоровыми чашечками поднимается пар, в нос попадает травянистый запах зеленого чая, что так идеально подходил под завершение легкого ужина. Скарамуш сидел близко, наливая себе свою порцию чая, и выглядел просто превосходно, думается Мегистус. Парень прикрывает глаза и вдыхает аромат напитка. Чай с жасмином — его любимый. Мона засматривается на волшебника, мечтая, чтобы этот день никогда не заканчивался, чтобы он перешел в ночь следующего дня, чтобы Скарамуш проснулся с ней утром в одной комнате, в одной кровати. Она крутит чашечку в руках, чудом не обжигаясь, и в ее голове зарождается глупая идея признаться. Просто взять и раскрыть свои чувства, просто попытаться и посмотреть, что из этого получится. Мона ни за что не хотела бы заставлять никого чувствовать вину за ее собственный недуг, но Скарамуш не казался ей кем-то, на кого можно было бы повлиять таким образом. В худшем случае он высмеет ее, назвав идиоткой, что, только по Архонтам известной причине, влюбилась в него. А в лучшем... Что ж, в лучшем случае он просто промолчит, принимая ее чувства как факт, которому не долго оставалось существовать. — Скара, — Мона зовет его, боясь потревожить спокойного на вид друга. — Я бы хотела тебе что-то сказать. Скарамуш открывает глаза, медленно, словно его только что выдернули из полудремы. Он ставит свою чашку на стол и поворачивает голову к Мегистус. Девушка набирает побольше воздуха в легкие, в последний момент резонно замечая, что перед смертью не надышишься, потому решает прыгать с места в карьер прямо так: в чем была и как была. — Я сразу хочу извиниться за то, что скажу, — начинает она мягко. Скарамуш не двигается, смотря прямо в ее глаза. — Это не твоя ноша, и я надеюсь ты не поменяешь обо мне мнение, я правда долго сдерживала себя, не делясь ни с кем из своих друзей. Скарамуш, как ему кажется, догадывается — она скажет в кого именно влюблена. От этой затеи поперек горла встает их ужин, а ноты фоновой мелодии оглушают. Нет уж, увольте, думает он. Только не сейчас, когда она с ним. Пускай она вспоминает эти свои хризантемы, захватившие легкие, когда-нибудь еще, но не сейчас. Но он действительно хотел бы узнать, чем именно уступал этому человеку, что забрал его последнюю надежду на Мону. Он безумно хотел сравнить себя с ним, просто ради мазохистской боли, которая бы начала поедать его изнутри. Скара поворачивает голову обратно к столу, не желая в этот момент смотреть на Мегистус. — Ведьма, — прерывает он севшим голосом. — Это так важно сейчас? Мона запинается, но почти сразу же берет себя в руки и подтверждает, что, да, это было действительно невероятно важно. Волшебник не поворачивается к ней, он опирается на согнутое колено и трет свой подбородок, упираясь глазами в стену. Нервы сдавали, но он готов был выслушать, раз это было так важно. Только из-за этого. — Мона, хватит оправдываться, просто скажи уже, что хотела, — получается грубо, мягче не выходит, он правда пытался. — Да, прости, я затянула, — астролог шумно выдыхает и в тот же миг решается в последний раз: — Это ты. Небольшая пауза, вдох, еще раз: — Человек, которого я люблю — это ты. Мона зажмуривает глаза, не веря своему языку, что все же решился на такое глупое признание. Скарамуш моргает. Хмурится, а потом опять моргает. У него нет проблем со слухом, никогда не было, да и не предвидится. Он услышал Мону дважды, сомнений быть не могло. Волшебник выпрямляется и, не тратя время на размышления, поворачивается к Моне, смотря неверящими глазами. — Повтори, что ты сказала, — и впервые в жизни произносит: — Прошу. Мона опускает глаза на тарелку с персиками, залитыми сладким сиропом, и повторяет в третий раз: — Я люблю тебя, Скарамуш. Уже как два года. Как только последнее слово договаривается, ее толкают, в последний момент подкладывая ладонь, чтобы девушка не ударилась об пол головой. Скарамуш нависает над Моной, все так же не разрывая зрительного контакта. — Повтори. Еще раз. Мона становится смелей — в этот раз она смотрит в глаза, не пытаясь отвернуться. — Я тебя люблю, — шепчет она уверенно, полностью отдаваясь во власть Сказителя. Если сейчас она умрет, то хотя бы сделает это без сожалений. Но убивать ее не собирались, ни цветы в легких, ни маг, что беспрерывно всматривался в ее лицо, и чья ладонь грела затылок. Мона ощущает какой-то подвох, будто она где-то обсчиталась, только никак не могла понять, где именно. Понимание приходит через мгновение, когда к лицу опускаются и напористо целуют, выбивая из легких весь воздух. Мона ощущает горячее дыхание на коже, мягкость ладони, все еще обнимающей голову, и легкий запах зеленого чая, заполнивший комнату. Она прикрывает глаза, еще полностью не осознавая всю ситуацию, обнимает Скару за шею и притягивает ближе, давая разрешение на полноценный поцелуй. У обоих в голове пустота, такая легкая и нужная. Скарамуш не верит собственному счастью, совершенно не хочет смотреть правде в глаза и признавать, что ему наконец-то повезло. Он прижимает Мону к себе, думая, что он просто задремал из-за чая, но девушка под ним живая, теплая, любимая до сбитого дыхания и электричества на пальцах. Ему стоило остановиться. Скара нехотя отстраняется, опуская лоб на плечо Мегистус, и тяжело дышит. Нет, поцелуй не сбил его дыхание настолько, что в глазах потемнело. Он лишь пытается сдерживаться, чтобы не наброситься на девушку прям здесь, посреди подушек дорогого ресторана. — Что-то не так? — Волнуется Мона, перекладывая руки на его плечи, боясь, что ее оставят. Скара мотает головой и кратко целует, давая понять, что никто никого покидать не собирался. — Нет, просто, — пытается подобрать слова, чтобы не звучать так жалко. Выходит с трудом. — Ты не представляешь, как долго я сдерживался. Не хочу вот так на тебя набрасываться. Мона понимающе кивает, но думать об этом сильно не хочет — все вопросы потом-потом, не сейчас. Поэтому она устало хихикает, словно над глупой шуткой, и спрашивает об одном: — Заснешь сегодня со мной?

***

Дверь в комнату постоялого двора открывается с большим трудом, оба человека были сфокусированы совсем не на ней. Скара прижимает к себе девушку, не желая переставать целовать ее ни на секунду, то, как они дошли до гостиницы, осталось секретом. Входная дверь захлопывается сама, даже не надеясь быть запертой на ключ. Кимоно мешается, поэтому первый слой — самый красивый — безжалостно летит на пол. Скара приподнимает Мону за бедра, из-за чего астролог обвивает его ногами, пытаясь ухватиться постабильнее. Нижние слои одежды задираются, обнажая ноги по самые колени. Девушка бродит руками по прямой груди, желая подобраться к коже — тот жалкий нагой отрезок ее ничуть не устраивал. Верхняя накидка мужского наряда съезжает вниз по рукам, останавливаясь на согнутый локтях и открывая сидящую под накидкой рубаху. Мегистус сжимает кусок белоснежной ткани, желая стянуть ее, но понимает, что в таком положении это было трудно выполнимо. — Отпусти меня, — просит девушка и чувствует, как чужие руки впиваются в ее бедра с особым остервенением, после чего опускают на пол. Она тянет Скарамуша на кровать, по памяти ведя к предмету мебели, и толкает за собой. Слои их одежд шуршат, намекая, что оставалась последняя преграда. Мона выдыхает через нос, когда кожи касается ночная прохлада. Перед тем как выйти, она оставила окно нараспашку, полностью рассчитывая, что будет сидеть на подоконнике и рассматривать ночной город. Планы изменились, радостно проносится у девушки в голове. Перед ней ее любовь, ее бессонные ночи и розовые щеки. Мона плавится под каждым поцелуем, под каждым движением, ее будто изначально создавали для этого и ничего более. Для того, чтобы выдыхать в приоткрытые губы и, не робея, стонать в чужое плечо, пока ее касались там, где горела кожа. У них у обоих столько слов, чтобы произнести друг другу, столько не отвеченных вопросов, однако, прерываться не хочется совершенно. Поговорить они всегда успеют. Скара ведет носом по женской шее, вдыхая теплый аромат, который всегда сводил с ума. Так пах дом Моны, так пахли вещи Моны, так пахли волосы Моны. Так пахнет сама Мона и ее кожа. Скарамуш хочет раствориться в ней, полностью исчезнуть и слиться, стать с ней одним целым. Не в каком-то однобоком постельном смысле, нет. Он хотел, чтобы она узнала о его чувствах, чтобы она залезла ему в мозг и прочитала, как долго он этого ждал. Он шепчет ей на ухо слова, о существовании которых не знал доселе. Но Скара не аккуратничает, право, ведь ведьма не была сделана из фарфора. Это его ведьма, и она хотела, чтобы ее любили именно так, как мог сделать только он, Скарамуш. Волшебник спускается ниже по телу и утыкается лбом чуть ниже пупка. Он смеется, невесомо, словно перезвон колокольчиков. Мона вторит ему — ей щекотно, а еще невозможно хорошо. Она зарывается в который раз за вечер в его волосы и ведет по шелковым локонам, ощущая приятную прохладу под ладонями. Ей безумно хотелось, чтобы парень спустился ниже, оставалось лишь набраться смелости, чтобы высказать свои желания вслух. Не тратя времени попросту, Скарамуш спускается сам, губами касаясь кружева белья. Фиолетовое, замечает волшебник, какое же еще могло быть у Мегистус? А еще, не без гордости замечает тот, влажное. Он резко выравнивается с Моной, упирая руки в подушку, на которой лежала девушка. — Ты великолепна, когда лежишь подо мной, — произносит он, всматриваясь в красивое лицо. — Ты великолепна, ведьма, — Мона закусывает губу, пытаясь сдержать улыбку, что расширялась с каждым сказанным словом. — Предвестник, займись делом, — срывается игривый приказ, обозначая, что ждать и секундной дольше никто не собирался. Ответом ей служит долгий поцелуй и оставленное горячим дыханием "Как скажешь, принцесса" у самого уха. Мона задыхается, сначала от неожиданно нежного обращения, а потом от действий, что последовали за ним. Скарамуш любил подразнить, знает девушка, любил помучить долго и сладко, узнает она уже в процессе. Его действия густы как мед, отточены до мельчайших движений языка и силы пальцев, что так приятно надавливали на бедра, не разрешая им сойтись. Волшебница на вкус терпкая, соленая и бесстыдно мокрая. Скара сам дрожит от ее высокого голоса, что просит помиловать раздраженную кожу, но он не придает ему особого значения, ощущая цепкую хватку ног на своих плечах. Мона будто впервые пробует его имя на вкус. Произнесенные в подобном ключе слоги порождают сотни бабочек в животе, а собственный голос звучит настолько незнакомо, что девушка могла поклясться — его подменили. Мужские руки сжимаются на талии, притягивая ближе к себе. Большие пальцы мягкими движениями ласкают живот, пока язык заканчивал начатое. От упругих движений начинает сосать где-то под ложечкой, щекочущее чувство обволакивает живот, намекая на переизбыток возбуждения. Мона подрагивает от нетерпения, пытается вырваться, потому что кожа становится невероятно чувствительной и нежной. Но ее не выпускают, держат на месте сильными руками и доводят до точки невозврата настолько быстро, что становится немного неловко из-за своей несдержанности. Скарамуш приподнимается и смотрит прямо на Мону, у которой голова закинута, а грудь тяжело вздымается. Парень слизывает влагу, замечая, как волшебница вздрагивает от его незамысловатых движений. Собственная плоть уже давно упиралась в кровать, тягуче отзываясь внизу живота. Он убирает с плеч ноги Мегистус и возвращается к ней, давая полностью попробовать саму себя на вкус. У Скары подбородок слегка влажный, и губы блестят в ночном освещении комнаты. Поцелуй получается безумно мокрым и глубоким, до неприличия пошлым. Мона берет недолгий перерыв, давая себе достаточно времени, чтобы насладится негой, наступившей после оргазма. Потратив пару минут на ленивые поцелуи, она начинает рисовать круги на мужской груди, ногтями задевая соски, и ведет вниз, до конца, случайно царапая отрезок кожи. Вставший член даже на ощупь казался превосходным, с проступающими венками и легкой кривизной, которая бы так идеально ощущалась внутри нее. Девушка проводит ладонью по всей длине и обратно, смыкаясь на чувствительной головке, Скарамуш шипит, но разрешает Моне взять контроль. Сегодня Мегистус была настроена играть по крупному. Она продолжает двигать рукой, периодически размазывая проступившую влагу по головке. Дыхание волшебника учащается, но недостаточно, чтобы удовлетворить слух Моны. Поэтому она прижимается животом к мужскому телу и мажет членом между ног, чудом не проталкивая тот внутрь. Парень грязно ругается и кусает покатое плечо, получая в ответ лишь повторение действия, ведь Моне все еще мало. Ей мало видеть его таким возбужденным, таким несобранным, и даже если все это происходило с ним из-за ее нескромной персоны, астролог знала, что это далеко не лимит его состояния. Поэтому она стонет над самым ухом и требует быть грубее, хотя сама только и делает, что дразнит его поверхностными касаниями. Она играет с ним в запрещенную игру, из которой почти невозможно выйти победителем. — Черт, ведьма, остановись, — произносят с придыханием, а дальше язык плавится что-либо добавить. Волшебница видит, что он еле сдерживает себя в руках, поэтому разрешает парню отстраниться. Скарамуш опрокидывается рядом и кладет правую руку на лоб, пытаясь успокоить сбитое в край дыхание, получается, стоить заметить, из рук вон плохо. Девушка следит за крепкой грудью, на которой проступала одна красноватая полоса от ее ногтей, и спускается взглядом ниже, разрешая себе вдоволь насладиться полностью обнаженным телом любовника. Все дело в презервативе, понимает она, и мысленно благодарит Скару за то, что из них двоих хотя бы он следил за подобным. Все бы хорошо, однако Мегистус столь раннее завершение вечера не устраивало. — Ты не против, если это будут мои бедра? — Из ниоткуда раздается голос над головой. Волшебник убирает руку с глаз и замечает Мону, смущенно наматывающую свои волосы на пальцы. Он кидает удивленный взгляд. — Чтобы я, и против твоих бедер? — Он фырчит от абсурда сказанной фразы. — У тебя есть массажное масло? Мегистус удовлетворительно кивает и встает с кровати. Гулять по комнате обнаженной слегка смущало. Она чувствовала цепкий взгляд на своей попе, но старательно делала вид, что все было совершенно нормально. Пару раз, не сдержавшись, она все-таки прикрывается длинными волосами, будто не собиралась сейчас показать ему всю себя. Через минуту поиска, она находит нужную склянку, и на простыни ложится маленький пузырек голубого цвета, на стекле которого было выгранено название лавки и два маленьких миндаля. Мона смеется, когда ее переворачивают на живот и, придерживая за лодыжки, утягивают вниз по матрасу, полностью выравнивая тело на кровати. Скарамуш шепчет в самое ухо, прося встать на колени и свести вместе ноги, для того, чтобы они плотно стояли рядом друг с другом. Девушка выполняет просьбу, несильно выгибая спину, словно кошка. Скара подстраивается под нужную высоту, раздвигая колени по кровати так, чтобы его член оказался напротив округлых бедер. Масло жидкое, немного золотистое и приятно пахнет миндалем. Мегистус ахает, когда влажный от масла пенис протискивается между ног и начинает тереться об ляжки, также мимолетно проходясь по половым губам. На живот ложится одна из рук, контролируя покачивания, вторая рука сжимается на вздернутой заднице. Волшебник двигается медленно, пытаясь подстроиться под необычную позу и ощущения. Мягкая кожа идеально подходила для подобных занятий, а масло придавало столь необходимое скольжение. Темп ускоряется, и Мона начинает невероятно естественно стонать, будто его член сейчас находился внутри нее, раздвигая ее упругие стенки и входя по предела. — Да, вот так, прошу тебя, сильнее, — срывается стоном с женских губ, и Мегистус сама удивляется, что способна на подобную интонацию. Скара чувствует, как девушка становится настолько мокрой, что ее возбуждение начинает передаваться на его плоть. Он шлепает ее по заднице и приказывает сжать ноги еще сильнее, чтобы те полностью замыкались вокруг его органа. Коленки начинают зудеть от трения об простыни, но в скором моменте по его телу проходится приятная волна, обозначающая влажный конец. Семя изливается на матрас, пачкает женские ноги и немного живот, оставаясь там липким пятном. Больше не поддерживаемая Скарамушем Мона тут же падает на кровать, тяжело дыша в подушку. Поразительно, но она смогла возбудиться от ощущения трения между чувствительных ног и теперь бранила себя и Скару за то, что никто из них не додумался зайти в аптеку по пути в гостиный двор. С кровати пропадает тяжесть, когда Скарамуш встает и уходит в соседнюю комнату за чем-нибудь, чем можно было бы вытереть Мегистус и себя. Он возвращается с банным полотенцем. — Черт, у них ничего поменьше не найдется? — бурчит себе под нос волшебник, рассматривая огромное белое полотенце, предназначенное для всего тела. Но Мону слабо волновал сей момент. Простыня все равно уже была испачкана, а идти в душ не было никакого желания. — Возвращайся быстрее. Я не могу ждать слишком долго, — хнычет та, чувствуя, как ночная прохлада просачивается через окно. Скарамуш все же находит салфетки, которыми протирает остатки спермы и естественной смазки. По просьбе Моны они засыпают в одной постели, на одной подушке и переплетая ноги, хотя, сказать честно, после сегодняшнего дня, они становятся поистине неразлучны. — Я наконец-то могу сказать, что счастлив, — произносит Скарамуш, перед тем, как уснуть. — И я люблю тебя сильней, если ты еще не поняла, ведьма. Мона многозначительно мычит и утыкается ему в шею, ведь все вопросы на потом-потом, не на сейчас. На сейчас только теплота любимого тела, легкий ветерок из открытого нараспашку окна и слабый аромат миндаля, все еще парящий в воздухе. Ну, и греющая сердце мысль, что цветы в легких больше никогда не побеспокоют Мону Мегистус.