Горничная

— Встань на коленки. — Да какого хера я должен!.. Вова оставляет на ягодицах Хабаровска хлопок – не такой сильный, чтобы стало больно, но достаточный, чтобы тот напрягся всем телом. Подходит к нему вплотную, и, прикладывая руку к его щеке, томно шепчет Лёне на ухо: — Потому что я так говорю. Устраивать спор на то, поцелуется ли главная парочка в тайтле к концу сезона, вообще-то, было идеей Хабаровска. Да и когда Южно-Сахалинск абсолютно без контекста отдала им платье горничной, агрументировав это тем, что ей для фотосессии оно не подходило (было, вот незадача, великовато), на спор было, что поставить. Юка бросила им что-то в духе "у вас же много друзей-отаку, найдете, кому подарить", только вот Лёня раскидываться чем-то подобным не спешил: на Володе оно, должно быть, село бы по фигуре просто идеально. Только черт бы побрал этих нерешительных придурков в сёдзе, которые к концу последней серии в сезоне все-таки решили, что поцелуй им двоим не помешает. Владивосток в тот момент радостно подпрыгнул на кровати – то ли от счастья за парочку нарисованных школьников, то ли от минувшей опасности становления горничной Лёни, – и завизжал так восторженно, что Хабаровску оставалось только лежать в диком ступоре. Нет, погодите, какого черта. Все не должно было обернуться так. Лёня попытался было возразить насчет того, что серия филлерная и за сезон не считается, но ова шла следующей за эпизодом с поцелуем – аргумент был бессилен. А поскольку нарушают обещания только последние мудаки (к коим Хабаровск себя, естественно, не причислял), Володя кое-как запихнул Амурского в то самое платье. Нет, по размеру оно подходило отлично, но вот с брыкающимся Лёней проблемы однозначно возникли. Так что один хренов тайтл – чтоб эта парочка подавилась своим чертовым поцелуем, – поставил Хабаровск в такое отвратительное положение, что самые серьезные словесные перепалки с полицейскими или слезоточивый газ на митингах сейчас казались детским лепетом. Потому что сейчас ему нужно было подчиняться. С теплой щеки Владивосток переводит ладонь на плечо Лёни, надавливая на него и усаживая перед собой. Хабаровск негромко злобно цыкает, располагаясь перед Вовой на коленях, и все внутри него протестует – срабатывает рефлекс "не покоряться". Только вот Вова – не ненавистный им Михаил Юрьевич, и ничего экстраординарного он не вытворяет, хоть подчиняться ему и приходится. Приморский только чуть тянет на себя черную прядку, тонкими пальцами разделяя ее на три части, и смотрит внимательно, заинтересованно. Не каждый же день заставишь Лёню свои просьбы выполнять. — У горничной ведь должны быть собраны волосы? — игриво усмехается Вова, заплетая из черной прядки косичку. Подчиненным Хабаровск намеренно не называет – взбесится. Он и от звания горничной-то не в восторге – вон, как носом недовольно возит, – но Володе нравится. В целом видеть Лёню с такой стороны было интригующе, ведь Хабаровск и послушание – вещи диаметрально противоположные. Амурский было протестующе повел головой в сторону, потому что какого вообще хрена ему заплетают что-то девчачье на голове, но Вова притягивает его на себя за все ту же черную прядку. — Неприятно же, когда тебя за волосы таскают, не вертись, — довольно мягко просит Владивосток и заканчивает заплетать косичку. Стянув с указательного пальца небольшую черную резинку, Володя закрепляет прическу и довольно смотрит на плоды своего труда. Скользит одной рукой от щеки Лёни ниже, и, чуть поглаживая того большим пальцем по верхней губе, приподнимаеи за подбородок на себя. — Моя горничная такая красивая. Действительно, наряд сел на фигуру Лёни идеально, а вместе с дополнительными аксессуарами придавал образу неповторимого шарма прислуги викторианской эпохи. Платье было сделано из плотной черной ткани, рукава у него доходили до самых кистей, а юбка опускалась чуть ниже колена. Круглый вырез оголял ключицы, а вокруг шеи красовался съемный белый воротничок с черной сатиновой лентой посередине ткани. Поверх платья – белый фартук с кружевными лямками, концы которого завязывались пышным бантом на талии сзади. Кроме этого, Вове удалось завязать на голове Амурского небольшой сборчатый кусок белой ткани с кружевами – наколку, которая создавала особо аккуратный образ. Выше колена были натянуты белые полупрозрачные чулки с кружевом по краю, и, хоть с ног они периодически и соскальзывали, но с нарядом сочетались просто отлично. Еще бы Хабаровск не был таким хмурым и колким на слова – горничная получилась бы просто идеальной. — Ложись-ка на диванчик, — зазывающе говорит Володя и жестом ладони указывает вбок. — А я пока возьму, что нужно. Если от выполнения приказов полностью отказаться нельзя, Лёня, по меньшей мере, будет всячески избегать их детального исполнения. Раздраженно хмыкнув, он в пару шагов доходит до дивана и недовольно усаживается на край, закинув ногу на ногу. Скрестив руки на груди, гневно отводит взгляд куда-то в сторону, и выглядит он настолько негодующе, что, вероятно, обои под его взглядом могли бы воспламениться. Достав из шкафа пару тюбиков и еще несколько необходимых ему предметов, Владивосток поворачивается к своей горничной и обреченно вздыхает. Подходит к дивану, и, скинув на него все то, что держал в руках, встает напротив Хабаровска. — Я сказал лечь, а не сесть, — в интонации Приморского проскальзывает повелительная нотка, от которой Лёня несколько изумленно переводит на него взгляд. Чуть надавливая ладонью на грудь Амурского, Владивосток опрокидывает того спиной на диван. Лёня протестующе приподнимается на локтях и одёргивает юбку вниз. — Раскомандовался, какого хрена ты о себе возом... Вова возмущенные речи терпеть не планирует: накрывает губы Лёни своими, надавливая на них посильнее. Хабаровск мычит в поцелуй, словно пытаясь сказать еще что-то колкое, но Володя прикусывает его нижнюю губу, заставляя того коротко вздохнуть и замолчать. Владивосток сжимает клычки то на верхней, то на нижней губе Лёни, и у того на местах укусов остается ноющее, покалывающее чувство. — Повежливее, — отстраняясь, уже требовательно просит Вова, любуясь подвспухшими губами горничной. Приложив тыльную сторону ладони ко рту, Хабаровск шумно дышит и исподлобья смотрит на Приморского. То, что тот начал кусаться – знак явно недобрый, только вот и Лёня так просто в чье-то полное подчинение переходить не собирался. — Иначе что? — хмыкает он и приподнимается на двух руках. — В автозак меня за такие выходки сдашь? Или... ай! Поставив ладони за спиной Хабаровска, Володя сначала целует его около подбородка и медленно ведет губами вниз, а когда доходит до места между плечом и шеей – кусает чувствительную кожу, впивается в нее. Лёня жмурится и рвано выдыхает, чуть сгиная руки в локтях и немного опускаясь назад. Тактильный голод или особо сильную привязанность Вова иначе, как укусами, проявлять не мог. Объятий, поцелуев или даже секса ему было мало, отчего кусался он настолько сильно, что на коже всегда оставались алые шрамики от его клычков. А сейчас, похоже, решил свою особенность в качестве наказания пустить – кусался он, справедливости ради, действительно больно. Сжав кожу на шее еще сильнее, Владивосток выбивает из Лёни короткий стон – скорее от пронзительной рези, нежели от приятных ощущений. — Господин, блять, ты мне сонную артерию прокусишь, — шипит Хабаровск, жмурясь и стараясь отпрянуть в противоположную сторону. Когда Вова неспешно отстраняется, Амурский облегченно коротко вздыхает и недовольно ведет плечом. Шея наливается кровью, а на месте впадинок от клычков расцветает темно-алый, переходящий в бордовый шрамик. — Следи за языком, — настолько недовольно, насколько это возможно в силу его мягкого характера, говорит Вова. – горничная не должна быть такой грубой. Одним укусом Володя, конечно, ограничиваться не собирался, поэтому переключился на плечо с той же стороны, кусая его прямо через платье. Ткань хоть и была плотной, но и Владивосток кусался неслабо – Лёня сжимает губы и издает короткий гортанный стон. — Адеква-а!-тный господин... своих горничных не жрет... — сопротивляется Хабаровск, сжимая пальцами поверхность дивана. — Адекватные горничные своему господину не хамят, — Вова дразняще проводит кончиком языка по месту укуса на шее. — и такими хмурыми не ходят. Ну-ка, улыбнись. — Хер тебе, — Лёня сердито щурится и отворачивается. — не в этом наряд... аргх! Ведя двумя руками по волнистым оборкам фартука, Владивосток останавливается на груди, поглаживая ареолу через плотную ткань. Лёня дергается, чуть подаваясь вперед, и стискивает зубы вместе. Ощущения... как бы это назвать? Отвратные и сумасшедшие одновременно. Дразнящие, незаконченные, от которых хотелось избавиться от этого чертового костюма сейчас же. Чтобы если уж касались – то и получать от этого по-максимуму. Но Володя хорошо понимает, что только это ему и нужно. Вот и движения его совсем ненавязчивые, раззадоривающие: то будто невзначай по соскам погладит, то кожу вместе с плотной черной тканью несильно сминает, то приблизится так, что теплым дыханием губы опаляет, но большего не дает – отстраняется с легкой усмешкой. Играет. — Х-хватит... — сквозь зубы цедит Хабаровск, опираясь двумя руками о плотную поверхность дивана. — С чего бы? — с искренним непониманием спрашивает Приморский и ведет руками ниже, поглаживая его по животу. — Моя горничная невежливая, я не могу это так оставить. Возразить Амурский не успевает: через плотную ткань юбки Володя проходится ладонью между его ног, дразняще поглаживая вверх-вниз. Наружу рвется короткий вымученный стон, и Лёня окончательно опускается на локти. — Извинишься? — Вова игриво усмехается, хитро жмурясь. Хабаровск чуть ли не давится собственным возмущением: мало того, что его в эту чертовщину нарядили, заставили подчиняться, с его телом играют, так сейчас еще и извиняться просят?! Нет уж, увольте, есть вещи, которые его гордости нанесут непоправимый урон – чего-то подобного он делать точно не собирается. Тем более ему не за что – совесть чиста. Если уж так рассуждать, то это Приморскому пора бы свои глубочайшие извинения за подобные выходки принести, а он еще и об обратном просить смеет, вот же гад. — Чёрта с два, — раздраженно шипит Лёня, хмурясь и стискивая зубы. — лучше сдохну. Володя расстроенно вздыхает, и, сминая юбку по его ляжкам наверх, откидывает ее ему на живот. Укладывает теплые ладони на колени Хабаровска и смотрит тому в глаза спокойно-спокойно. Только будто с подтекстом странным. Что-то вроде... Не стоило так говорить. — Как жаль, — грустно отвечает Владивосток и ползет руками по внутренней стороне его бедер. — зря, я бы был несколько благосклоннее. Всё еще отвратно, все еще до жути возмущающе, когда Володя поглаживает член через черную ткань трусов. Лёня шумно выдыхает, когда тот сминает чувствительную кожу тонкими пальцами, когда потирает мошонку теплой ладонью, когда чуть щекочет его по натянутой ткани одними подушечками пальцев. Хабаровск опускает подбородок к груди и неосознанно раздвигает ноги пошире, как бы безмолвно прося о большем. Вова на это лишь усмехается. — Вот как мы сразу просить стали? — с легкой издевкой спрашивает Владивосток, поглаживая того по ноге около промежности. — А так сердился минуту назад, так ругался... Вову обматерить хочется: кто, по его скромным умозаключениям, сможет такое вытерпеть без хотя бы минимальной реакции? Хабаровск уже открывает рот, чтобы на причитания Приморского возмутиться, но тот давит большим пальцем прямо на головку, поглаживая ее по кругу. Лёня резко запрокидывает голову назад и поджимает пальцы ног – с каждой секундой плоть наливалась кровью все больше. Ровно за момент до того, как Хабаровск собирается сказать жалобное "снимай", Володя медленно стаскивает с него белье, чуть задевая полупрозрачные чулки. И хорошо, наверное, что Лёня обмолвиться не успел – так бы промучался с неприятно стягивающей член тканью еще какое-то время. С первым прикосновением к обнаженной коже Хабаровск коротко судорожно выдыхает – казалось, будто чувствительность увеличили десятикратно. Владивосток игриво проходится подушечкой одного пальца по набухшим венкам, мягко их поглаживая, и, усмехаясь, ведет вниз. Проводит тем же пальцем между яичек, от захлестнувших ощущений заставляя Лёню свести лопатки вместе, и мягко ласкает мошонку, чуть перекатывая сжатую между пальцами кожу. — Мне всегда так делать, когда ты сердишься и остришь с выражениями? — Вова чуть склоняет голову вбок, улыбаясь, и хитро-хитро смотрит на такого податливого Лёню. Закусывая губу от очередного прикосновения, Амурский сердито вбирает в себя воздух. Посмотрите на него – доводит черт пойми до какого состояния своими ласками и язвит еще, ублюдок. Хабаровск пока не настолько потерял голову, чтобы оставить незамеченной эту подколку. — Ебануться можно. Если ты не заметил, я еще ой какой послушный, и твои приказы тут ни при че-ох!.. С легкой умиротворенной улыбкой Владивосток прерывает череду возмущений Лёни, монотонно поглаживая того двумя пальцами по головке в противоположные стороны. Хабаровск спотыкается на полуслове и кое-как подавляет короткий стон, сжимая ладони в кулаки. Нечестно так с ним играться. — Такой ты сразу податливый, послушный... — усмехается Вова, накрывая его член теплой ладонью. — и не ругаешься почти. Сразу бы так. Вместо возражений Лёня издает только слабый грудной стон: с телом совладать становилось сложнее. Пульсация между ног пока не захлестнула с головой, но ощутимый эффект уже оказывала – и на локтях держаться сложнее, и колени едва заметно подрагивают, и возбуждение все внимание на себя перетягивает. Вдруг Володя прекращает его ласкать, мягко соскользнув ладошкой с его члена. Хабаровск дышит шумно, и непонимающе смотрит на него – какого черта он остановился вообще? Владивосток глядит на него в упор тоже, опираясь о диван двумя руками около его колен, и улыбается игриво. — Чулочки сползли. Натяни обратно. Наряд не просто содрать хочется, а к чертям его разорвать и из окна выкинуть. Лёня как-то не допускал мысли, что ему самому придется в нем находиться, а сейчас, когда он был одет по дресс-коду самой примерной горничной, хотелось собственную неосторожность обматерить трехэтажным матом. Рассерженно стиснув зубы, Хабаровск двумя руками тянет легкую ткань за кружево на себя, да так сильно, что нитки на носке чуть потрескивают. То же самое он проделывает и с другим чулком, который, и правда, сполз и чуть смялся ниже колена. Нужно выглядеть опрятно? Хуятно, блять, он эти хреновы носки скоро Володе на голову натянет. — Вот так, — хвалит его Владивосток, попутно выдавливая себе на подушечки пальцев лубрикант из тюбика. — а сейчас сиди смирно. Не вертись. — Да харэ мне приказ!.. Очень умело у Вовы получалось оборвать речь его непокорной обслуги: Лёня только шумно вздыхает и плечи вскидывает, когда Приморский осторожно один палец в него вводит. Долго не церемонится, особо не давая тому привыкнуть, и разглаживает смазку внутри ануса. Лёня прикусывает язык чуть ли не до крови, когда указательный палец юрко движется внутри колечка мышц по кругу. Володя не растягивает – только поглаживает, делая его влажным, а другой рукой ляжку около паха поглаживает. Смазка, как Хабаровск понимает спустя некоторое время, разогревающая – и без того влажный и пульсирующий анус изнывает от того, насколько горячо становилось с каждой секундой. Изнутри катастрофически не хватает ощущения натяжения, наполненности, а когда Владивосток убирает единственный палец – становится совсем невыносимо. А прекращать издеваться Володя и не думает: он совсем не спешит даже с растяжкой, только поглаживая его по возбужденному члену дразняще, слегка-слегка. У Лёни от каждого касания – электрический разряд, особенно под пальцами Вовы концентрирующийся. Прошибает с головы до пят, дыхание перехватывает. Воротничок вокруг шеи чертовски мешается. — Ты ведешь себя плохо, — спокойно повествует Приморский, неспешно поднимая рядом лежащий вибратор. — сам ведь знаешь, для горничных такое поведение неприемлимо. Вибратор оказывается окутанным все той же разогревающей смазкой, и, не давая одной из капелек упасть, Владивосток ловко поддевает ее кончиком языка. Коротко слизывает, и, встретившись с охреневшим взглядом Хабаровска, хитро улыбается. Вместо возражений или возмущений на последнюю фразу Володи с уст Лёни слетает короткий пронзительный вздох. Вибратор неширокий, так что и входит со смазкой как по мягкому сливочному маслу – Вова не церемонится и сразу проталкивает его больше, чем наполовину. Начальную, слабую вибрацию в момент сменяет самая активная и сильная: Приморский только смотрит с легкой усмешкой, как Хабаровск резко прогибается в спине и судорожно пытается свести колени. К такому резкому переходу Амурский явно готов не был – ему бы попривыкнуть хоть самую малость, прочувствовать изнутри то несильное, но натяжение. Вместо этого по скулам и шее текут капельки горячего пота, а всю нижнюю часть тела пробивает мелкой дрожью: становится очень жарко. Для него тем хуже, что Владивосток очень умело дразнится – он прикладывает потеплевший вибратор к стенкам ануса, чуть надавливая на них; порой вводит кружащими движениями; иногда – поглаживает круглым, влажным кончиком у самого входа; только вот до конца его не вводит и простату даже не думает задевать. А у Хабаровска от его издевательств уже крышу сносит, разум помутняется. Он, опираясь подрагивающими руками о плотную поверхность дивана, подается чуть вперед – лишь бы сильная вибрация хоть слегка чувствительное место задела – а Володя только обратно на себя вибратор чуть отодвигает, дразняще покручивая его в руке. Лёне хочется ругаться, когда он опускается на диван талией, ему охота все материть, когда он стекает на лопатки, он вспоминает всю известную ему брань, когда окончательно укладывается на спину. И ведь даже такое положение не помогает – более того, Владивосток только ласково поглаживает донельзя возбужденный член второй рукой, даже и не думая делать вибрацию хоть на уровень меньше. А для Хабаровска это пытка, издевательство чистой воды. Внутри горячо, влажно, все пульсирует бешено, а от разогревающей смазки – и вовсе настоящий пожар. Чем теплее – тем сильнее тело отзывалось на любую, даже незначительную вибрацию, что уж говорить о режиме, который нещадно выставил Володя. Лёня кусает нижнюю губу, заглушая порывающиеся наружу стоны, но неосознанно подаваться вперед не перестает – пусть заденет хотя бы немного, эта пытка невыносима. Вот только когда по головке начинает сочиться предэякулят, эта самая пытка перерастает в еще более ужасную: Владивосток чуть усмехается, и, выключив вибратор совсем, неспешно убирает его. Кружевной воротничок туго стягивает шею, сдерживая и без того тяжелое дыхание. Грудь вздымается от шумных вздохов, и Лёня приоткрывает глаза, помутневшим взглядом уставившись на Володю. — Не торопись, — мягко говорит ему Приморский, собирая двумя пальцами предэякулят с его головки. Заставить подчиниться Хабаровск – дело гиблое. Нужно искать уловки, которые кроме Вовы, пожалуй, никто и не придумает. И когда Лёня лежит с подрагивающими коленками и налившимся кровью от невероятного возбуждения членом, попросить сделать его что-то гораздо, гораздо легче. Хабаровск сводит брови к переносице от нетерпения и непонимающе глядит на Володю, мол, что ему еще нужно? И так вроде поиздевался над всем, над чем было можно (и нельзя), какого черта он теперь задумал? На немой вопрос Лёня получает такой же молчаливый ответ, когда Владивосток зажимает между средним и указательным пальцем пакетик с презервативом. Усмехается игриво, заглядывая в салатовые глаза, и просит ласково: — Надень. Хочется долго вымученно простонать, закатав глаза так, что они оборот вокруг собственной оси сделают, но сил хватает только на то, чтобы раздраженно выхватить этот несчастный пакетик. Тело на взводе, все горит, пульсирует, ноет от недостатка внимания, пот под плотной тканью катится рекой, а ему нужно что-то подобное выполнять. Приподнявшись на локтях, Лёня выхватывает его и импульсивно тянет за уголок в разные стороны. Не рассчитав силу, с которой нужно было открыть презерватив, Хабаровск разрывает пакетик, а вместе с ним – латексную ткань. Дышит шумно, зубы стискивает, и в руках его рассерженно сжимает – даже взглядом, поволокой затянутым, он свою оплошность заметил. Только вот вместо недовольного вздоха, приказного тона или, того хуже, очередной телесной пытки – поцелуй. Мягкий, успокаивающий, и какой-то настолько приятный, что вмиг накатившее раздражение уходит, как разбушевавшаяся волна во время прилива откатывается обратно в море. Отстранившись и чмокнув того в уголок губ, Володя берет в руки другой пакетик, и, взяв ладони Хабаровска в свои, спокойно передает презерватив ему. Лёня сопит, но уже не так рассерженно, и когда Владивосток, шурша упаковкой, помогает ему раскрыть пакетик, как бы делая это руками Хабаровска, многозначительно недовольно хмыкает. Осадить Лёню, заглушить очередной приступ гнева – для Вовы уже как что-то само собой разумеющееся. И он хорошо чувствует грань, когда тот лишь показательно ворчит, ругается, а когда готов взорваться – и в такие моменты горящий фитиль умело получается потушить соленой морской водой. Когда упаковка оказывается с успехом открыта – Хабаровск нетерпеливо стаскивает с Володи домашние шорты вместе с бельем. Спешно натягивает презерватив на возбужденный – но, в отличие от его, пока не изнывающий, – член, и садится поудобнее снова. А Приморский все равно не торопится: смотрит на того выжидающе с легкой улыбкой, и, когда Лёня бросает на него возмущенный непонимающий взгляд, молчаливо подсказывает – поднимает одной рукой тюбик со смазкой. У Хабаровска уже сил на возмущение не остается: все мысли только о том, как бы поскорее достичь разрядки. Крышка с тюбика отлетает куда-то в противоположный конец комнаты, а прохладная смазка льется на ладонь, стекая и чуть пачкая кружевной рукав. Можно бы было сделать замечание по поводу того, что смазку предварительно не погрели, но когда крепкая, подрагивающая ладонь скользит по гладкой латексной ткани, получается только тихо постанывать. Как только влажная субстанция обволакивает весь член, Владивосток улыбается удовлетворенно и прикладывает ладонь к щеке Лёни. — Вставай на четвереньки, — мурлычет Вова, поглаживая того по щеке большим пальцем. — спинкой ко мне. Не то чтобы Хабаровск сдался в своем намерении не подчиняться, просто – как он сам себя успокаивал, – настолько его эта ролевая игра утомила, что быстрее было выполнить все то, что от него просят. Если бы от него требовали – это было бы совсем другое, он, вероятно, даже со своим возбуждением бы противился. Но Володя правила игры хоть и выстраивает сам, только вот черту, от пересечения которой Лёня бы взорвался, не переходит. Или, может, Хабаровск делает все это только потому, что просит именно Вова. Неохотно оторвавшись от теплой руки Приморского, Лёня устало, покорно разворачивается на коленях. Опускается на ладони, вставая на четвереньки спиной к Володе, и про себя отмечает, до какого же позора он докатился. Возбуждение, и без того кричащее о себе в мегафон, совсем начинает сводить с ума, когда Владивосток откидывает наверх тяжелую полу юбки и льет смазку на ложбинку между ягодицами. Лёня простанывает что-то едва ли цензурное, когда Володя аккуратно размазывает ее внутри теплыми пальцами, и прикусывает нижнюю губу чуть ли не до крови – чтобы отвлечь организм на любое другое ощущение, кроме возбуждения. Первый толчок издевательски осторожный: на пробу, медленно, едва ли на половину длины. Владивосток даже тут аккуратен, только вот Хабаровск уверен – не из осторожности Вова так двигается, а чтобы пытку от нестерпимого желания растянуть на подольше. Только вот долго издеваться Приморский, похоже, не намерен – может, от собственного возбуждения, а может, сжалившись над своей горничной, следующие несколько толчков делает размашистыми, глубокими. В глазах белеет, а наружу рвется рваный стон, когда Вова входит полностью. Жарко, по всему телу жарко – от плотной ткани платья, от туго затянутого воротничка, от рук Владивостока на талии, от скрученного в тугой узел возбуждения между ног. Лёня не слышит собственные жалобные стоны, с каждым толчком становившиеся все более пронзительными. Его выгинает, дыхание перехватывает, когда Володя надавливает головкой на простату – кажется, что в теле все на секунду замирает. Хабаровск закатывает глаза, жмурится, а в руках едва остается сила удержаться – стоит на чистой гордости. От уголка губы вниз тянется тонкая струйка слюны, а косичка из черной прядки чуть дергается от каждого толчка. Не слышны стоны Володи, не слышны собственные стенания, словно уши закладывает. Возбуждение заполняет каждую клеточку тела, переливаясь через край – еще один толчок на всю длину, и он встречает разрядку. Даже оргазм получается какой-то долгоиграющий, чуть ли не мучительный, будто его сдерживали невероятное количество времени. Он подступает импульсами, словно накапливаясь, и в определенный момент будто заполняет собой все внутри, взрываясь и расходясь пульсирующей волной по всему телу. Лёня одновременно судорожно вздыхает и пытается хватать ртом воздух – получается лишь сдавленный негромкий стон. Сперма выливается на внутреннюю полу платья, а устоять на подрагивающих руках – задача невыполнимая. Кажется, что Вова закончил даже чуть раньше – Хабаровск делает такой вывод по звуку снятого презерватива. Удивительно, что вообще уловил что-то подобное, ведь оргазмом накрыло без остатка, с головой. Хабаровск обессиленно уваливается грудью на диван, укладывая голову на правую щеку, и чуть вертит ею так, что с волос сползает наколка. Лёня недовольно фыркает – минус часть этого дурацкого наряда. Освободившись от неудобного аксессуара, Лёня неохотно ведет ногой, пытаясь избавиться и от слезших с колен чулков – получается только спустить один из них ближе к щиколотке. Хабаровск лениво моргает и ведет плечом, сгиная одну из рук в локте. В ушах эхом отзывается собственное сердцебиение, а по всему телу проходят, словно электрические, волны дрожи. Всё еще жарко, даже, пожалуй, еще больше. Лёня возвращается в реальность, когда чувствует, как мягкая рука оглаживает ягодицы. Совсем приходит в себя, когда совершенно неожиданно получает по ним размашистый хлопок. Издает какой-то короткий возмущенный – но в силу утомленности не особо впечатляющий, – звук и неохотно поворачивает голову вбок. Смотрит на Вову вопросительно и хмурится недовольно. В ответ Володя лишь слегка усмехается и коротко, влажно целует его в щеку. — За то, что платье испачкал.