Альбом

      Сознавание. Боль. Растянутые мышцы. Беспамятство.       Сознавание. Боль. Как ноет всё! Нет, глаза не откроются, не сейчас.       Сознавание. Боль. Я измучилась под весом собственного тела, я чую, как вывернуты плечи из суставов. Качнулась и взревели цепи. Я не могу очнуться. Это страшный сон.       Сознавание. Боль. Скрип двери и смешок. Открыть глаза. Я вижу женщину. Ребекка? Двинулась, нога скользнула в бок, я не упала, но оборвалась какая-то жила в плече. Я застонала. Женщина хмыкнула. Подошла. Я ничего не чувствую. Какие-то движения надо мной и руки опустились вниз с большей болью, чем было до того. Я не упала. — Кто ты? — произнесла ли я? Были ли слова? — Я — Чума, великая и ужасная! — смех.       Нет. Лишь страшный сон, я сознаю, что это сон и мне теперь не страшно. Толчок. Грохот. Это я? Но я не здесь. Ребекка… Ребекка! Крик. Цокот каблучков и смех. — Так мне нравится больше, — смех.       Скрип двери. Сатана. Нет, не Люцифер, его отец. Он мёртв, ведь так? О, значит, я мертва? Голоса — мужской и женский. Обсуждение. Не понимаю. — Где?.. — «Ребекка». — Где все? — близость чуждого лица, я чую предвкушение. — Мертвы!       Визг. Я не могу поднять рук, чтоб спрятаться в ладони. Нет. Не может быть. Хохот. — Хорошая игрушка, — касание к волосам. Треплет, как собаку. Клацнула зубами. Пощёчина. — Нельзя кусаться!       Невыносимо больно! Повернулась на спину. Полегче. Когда же я легла? Упала от удара? Смех. — Я приду ещё, когда мне станет скучно.       Беспамятство.       Бессмертным сны не снятся. Нет. Я помню сны земного бытия и в них я чаще счастлива была, чем мучима. Неестественная ритмика мысли, такого не бывает. Как сложно сесть с вывернутыми плечами! Оперлась о стену. Во тьме мне стали различимы стены, пол и потолок, какая-то тряпка, разводы. Я посылала по суду сюда преступников, я знаю, где я. Темница Цитадели. Невозможно.       Чума?       Как долго я нахожусь здесь? Время потеряло смысл, это не слово, это даже не размеренная вечность, в которой всё ещё есть календарь, смена дня и ночи, выходные, будни. Время? Нет, его не существует.       Моя Ребекка… Где ты? Я бы почувствовала твою смерть, если бы она настала. Я не верю. Я ни во что не верю, кроме тебя. Пожалуйста, явись. Спаси меня. Я нуждаюсь в тебе. Я люблю тебя.       Беспамятство. Пробуждение. Беспамятство. Пробуждение. Затянулись сухожилия, регенерировали мышцы, но плечо я себе вправить не могу. Я проходилась по тесной камере, ища в бреду хотя бы тень моей Ребекки, но ничего не было. Я в клетке. Может, это наказание Шепфа? За то, что я… Нет, я не буду думать об этом. Беспамятство. Я пела. Беспамятство. Я выла. Беспамятство.       Свет. Пайк? — Госпожа… — потянул за руку. Я взвыла. Испуг. — У меня суставы переломаны. Надо вправлять.       Мальчик, прислужник, хороший, исполнительный, добрый… Он сглотнул. — Я… Я попробую. — Я лягу так. Ногу сюда, в подмышку, и тяни за руку со всей мочи. Давай. Я буду кричать, ты не бойся, хорошо?       Напрягся, как мог. Не получилось. — Ещё! Пожалуйста, Пайк… Пробуй ещё.       Тянул. Кричу. Весь раскраснелся. Хруст и боль. Он упал на бок. — Со вторым справишься?       Нет, не справится. Дал посидеть. Я смогла опереться на вправленную руку. Смертное тело бы уже погибло. Но я не смертна. Нужно намерение… Этого не было. Я встала. Подхватил меня. — Ты что-нибудь знаешь? — Я не должен говорить с вами, госпожа… Я отведу вас в душевую. Так велено.       Благодарность за плечо заставила меня смолчать. Душевая, общая для слуг, я здесь не бывала. С одной рукой было сложно управиться, и я только стояла под водой, под сильным напором, и понимала, что едва ли выйду отсюда по-настоящему чистой. Прижала полотенце к себе. Лежала чистая одежда. Натянула трусы, но остальное не смогла и позвала мальчика. Нет силы для стыда. Он загорелся. — Не смотри. Дай сюда. Не смотри на меня. Ты помнишь, кто я? — Я… Теперь мы все никто, — тихий голос, послушные движения.       Я так давно ни перед кем не обнажалась, кроме моей Ребекки. Я вспомнила, как она впохыхах тем утром застёгивала на мне заклёпки робы, а я шнуровала мантию на ней. Закусила губу от боли. Пайк закончил. Я встала, задирая подбородок. Отказалась от протянутой руки. Я знаю, кто я. И я не забуду.       Коридор. Зал Собрания. Мы заседали здесь, теперь здесь правит бал Чума. Она ярко улыбнулась, оглядывая меня и мою болтающуюся руку. Я задержала взгляд на Мальбонте. — Моя игрушка пожаловала! Не похожа на бессмертную, да? — она оглянулась на своих спутников, улыбаясь и чего-то ожидая. — Она не ела и не пила три месяца, — Мальбонте. — Неудивительно.       Он не может быть жив. Я убила его. Рядом стоял ещё и Фенцио. Это не реальность. Здесь, кроме мертвецов, оказались ещё и Люцифер, Дино и Мими. Я молча разглядывала их, не зная, к кому обратиться. — Птенчик мой, — Чума склонила голову набок, забавляясь, — тебе понравилась твоя клетка?       Она ждала ответа и я сказала: — Нет, — что ещё сказать? — Тебе понравится там больше.       Чума расхохоталась. Почему она всё время смеётся? Я дождалась, когда она замолкнет и спросила: — Где Ребекка?       Она ярко улыбалась, потом перевела весёлые глаза к стоящим и спросила сама: — Кто такая Ребекка? — Её мать, — ответил Фенцио.       Я пошатнулась. Нет. Нет. Чума впилась в меня глазами и высоким голосом заметила: — А ты вкусная девочка. Надо же! Так любишь маму? Мамина дочка? Скажите, в чём дело! — истеричный визг, потом она ткнула пальцем в Дино. — Ты! Отвечай! Чего скривился? Что-то знаешь?       Дино долго смотрел на меня, потом мягко произнёс: — Я думал, они супруги, — он бы смолк, но Чума хотела слышать больше, и он продолжил: — Они жили, как супруги. Как две жены.       Чума захлопала в ладоши. Она даже непоседливо поёрзала на троне моей Ребекки, и я зажмурилась. Раз. Два. Три. Это уже неважно. Я сжала челюсти. Встала устойчивей. Я заставила функционировать предплечье увечной руки, напрягаясь со всей силы, рука пружинисто сопротивлялась, но я всё же смогла создать крупный шар энергии и бросила в Чуму. Удар пришёлся по солнечному сплетению, но она не умерла, как умер бы иной, лишь поморщилась и на одеянии её проступила капля крови — только капля. Этот бросок выбил меня, не её. Я упала на одно колено. Уже не могу удивляться, лишь ждала, когда она меня убьёт. Смотрела снизу вверх на возвышение, где мы принимали столькие решения — я, моя Ребекка, Дино, Альвин. Где моя Ребекка? Чума с улыбкой повернулась к Мальбонте. — У неё твоя сила? О, да… Это твоя сила. Хочешь вернуть?       Мальбонте не казался обрадованным, скорее раздражённым — и на меня. Я вспомнила, как мы обращались друг к другу перед последней схваткой — брат… Сестра… Он медленно кивнул и ровно проговорил: — Давно пора.       Чума была в восторге, спустилась с сияющими глазами, цокая каблучками. И даже будучи коленопреклонённой, я поняла, что она и на каблуках ниже меня. Злобная полторашка. Я усмехнулась, и это ей не понравилось. Женщина потянула меня за волосы, заставляя запрокинуть голову. Если я сосредоточусь, могу ещё раз… Нет, не могу. Она потёрла мне лоб и я ощутила такую боль, какую ни разу не испытывала, зал этот обернулся одним кровавым фоном моего интенсивного глубокого страдания. Она выворачивала меня наизнанку, как будто вырывала из меня глаза, язык, вместе с которым потянула внутренности. Я упала и смотрела в разрушенный потолок, где высоко сияло равнодушное солнце. Я ощутила, что оказалась одною полостью, одною оболочкой, чёрной дырой. Из горла моего вырывался страшный хрипящий свист и я едва слышала чужой диалог и шаги. Потом на ключицу мою уперлась шпилька и руку мою потянули, вправляя вывих. На эту боль уже не хватило страдания. Я слабо сжимала и разжимала ноги. Услышала голос Пайка: — Госпожа… Остальные Советники собрались в Серафимовом Чертоге.       Там моя Ребекка посвящала меня в Совет и древним обрядом мягко разглядывала мои воспоминания, тайком, с непроницаемым лицом сосредоточась на моментах нашего счастья. Нашей близости. И я чувствовала тогда её довольство обладания. Меня грубо подняли и я увидела, что это сделал Мальбонте. Он стал могущественнее, забрав мою силу. Силу взаймы, сросшуюся со мной. Чума задрала подбородок, как будто из воздуха черпая пищу для себя. — Отлично! Готовы к представлению?       Я молча поплелась, куда меня вели. В Чертоге целая толпа, стоящая на коленях. И даже Эрагон. Как много мертвецов она вывела из Небытия? И началось представление.       Эрагон поборолся с женщиной. Она забралась ему в голову, копалась так, что из глаз его потекла кровь, она проходилась от одного бессмертного к другому, каждого мучая, и некоторые после неё как будто оставались слабоумными. Дошла очередь до меня: «Ричард хранил этот клочок земли для себя», могильные плиты, тенистый парк, много-много секса; и Чума всё уродовала, искажала, превращала в насилие и пытки. Я старалась вытолкнуть её, но всё без толку, лишь больше тошноты. — Ты умерла недавно! Твой отец ещё жив?       Я отшатнулась от неё, держась за голову. Согнулась. Носом пошла кровь. Она перешла к следующему, и дальше, и дальше, пока не наигралась. Потом пустила чумных крысок, которые, забравшись на жертв, тут же покрывали бессмертных волдырями и превращали их в каких-то зомби, послушных марионеток, что внимали каждому её слову. Потом, опять же, смеясь, приказала сковать меня и Мими в цепи, обрядив нас в наручи и ошейники. Я не понимала того, что она делала. Как будто Чума была ребёнком, что радостно отрывает букашкам ножки и крылья. Я — букашка. Непривычность такого положения сковала меня больше цепей. Я углубилась внутрь себя, ни на что не реагируя, только двигаясь, когда Чума натягивала цепи. Это всё не может происходить. Мы плелись с Мими почти нога к ноге и я решилась шепнуть: — Что происходит? Это же неправда. — Нет, Вики, это правда… Три месяца пыток доказали мне это. Мы все сломлены.       Я тряхнула головой, ощущая, как давит ошейник. Сглотнула с громким звуком. Мы шли, и я видела пепелище вместо цветущего города, над которым я трудилась долгие десять лет рука об руку с моей Ребеккой. Я оглянулась на труп блондинки. Нет… Нет, это не она. Вздох облегчения. Ненависть к себе. С другой же стороны… Только она волнует меня. Где моя Ребекка?