Не отпущу!

      Утром Юра проснулся с жуткой болью в спине и шее, на нём до сих пор лежал Костя, уткнувшись в плечо, а сбоку, закинув ногу на живот, лежала Катя.       Татищев был просто без понятия как ему выбраться из этой кучи, поэтому принял решение начать будить Уралова. Пусть дочка ещё поспит, а он явно вчера недосказал всё, что хотел. Юра поднялся на предплечья и аккуратно потряс Костю за плечо.       — Псс, просыпайся, — прошептал Юра, — Вставать пора. Только Катьку не разбуди.       Уралов поёжился и, словно только родившийся котёнок, открыл глаза.       Юра, используя пантомиму, кое-как объяснил, что надо выходить из комнаты и сделать это надо максимально тихо.       Татищев аккуратно выполз из этой кучи-малы и положил Катю головой на подушку, накрыв дочку одеялом.       — Пошли, — прошептал Юра и почти на цыпочках вышел из комнаты. Костя еле заметно кивнул и последовал за другом, но прежде чем закрыть за собой дверь, обернулся.       Татищева младшая мирно сопела, уткнувшись носом в подушку. Ее волосы были растрепаны, а лицо чуточку помято, на щеках были видны складки, оставшиеся от одеяла. Она чем-то напоминала совенка. Совсем маленького, недавно вылупившегося. Такого беззащитного, однако одновременно бойково и жизнерадостного. Косте казалось, что Катя была более активной, чем дети в ее возрасте. Ему доводилось видеть, как вел себя маленький Коля Сибиряков и поведение его кардинально отличалось. Конечно, все-таки сравнивать этих двоих было неправильно.        Катя была такой же открытой и доброй к другим, как папа. Но некоторые говорили, что она не особа похожа на него, а скорее на столицу УФО. Интересно, в чем же именно они нашли это сходство. Даже внешне девочка больше походила на отца, нежели на Уралова. За исключением сплита конечно.       Но не в этом суть. Просто Костя никак не понимал, чем думали люди, говорящие: «Как вы похожи!» Наверно, именно с этого Юра начал беситься.       Если Сережу всегда во внешности сравнивали с ним и ему это льстило, то с Катей было в точности да наоборот. Это его дочь. Хорошо, пусть «дядя Костя» часто проводит с ней время, но это не дает право другим говорить, что Юра «скомуниздил у Кости дочь».       Как можно забрать то, что изначально принадлежит тебе?        В некоторые моменты Юра конечно забывал об этой отцовской ревности, хотя все же бывали и исключения. Почему-то в тот вечер тире эту ночь, у него не кольнуло сердце, когда дочка не хотела отпускать никуда Екатеринбург. Если быть честным с самим собой, Юре его тоже не хотел отпускать. И это… Это никак не поддавалось его разуму. К Косте не тянуло, нет, просто хотелось оставить его рядом и пожалеть. Он молчал двести лет, двести! Когда Юра начинает кого-то любить во-первых это надолго, во-вторых об этом при непременно должен узнать весь мир. Он готов рвать и метать, лишь бы все услышали: «Смотрите! Этого человека я люблю!» Даже если это не взаимно, даже если ничего не получиться. Все равно.       Сейчас сердце Юры готова было сжаться до размеров почтовой марки выпрыгнуть вместе со сгустком кровы изо рта и впечататься Уралову в грудь, говоря всему этому миру: «Смотрите! Это мой лучший друг, он просто герой и самый сильный человек, которого знал этот мир, державший всю правду в себе двести лет. А я как обычно повел себя как даун и последний мудила ничего не замечая!»       Да что это, черт подери, такое? Юрин мозг, душа и сердце наконец пытаются донести до него какую-то одну определенную мысль, да она постоянно ускользает куда-то из рук и несётся дальше в бесконечность, где параллельные прямые наконец пересекутся, как в геометрии Лобачевского, и он наконец поймет всю суть того, что уже около месяца сидит у него в голове. Но снова и снова этот довод ускользает из сознания Юры. Он не в идеале знал геометрию Лобачевского, поэтому в этот момент что-то в его мозге ломается, и он отвечает Косте затыкая свое внутреннее «я», которое строилось годами:       — Прости меня, — Юра стоит на кухне, облокотившись о стол, кусает губы, а его ноги подкашиваются, в висках пульсирует, так будто он не спал три дня и сейчас его заставили пересчитать все винтики в машинном двигателе и потом, объяснить как извлечь из их количества логарифм, на нетрезвую голову.              — Юр, за что тебя прощать? Ты даже не виноват.       — Да нет же, дослушай!       Юра сводит брови и трет переносицу.       — Блять. Я еблан. Я всегда веду себя как конченый идиот. Наверно, уже все вокруг заметили, что я тебе нравлюсь. Один я, как ишак ебаный, не хотел этого видеть, — Юра выдыхает и продолжает говорить. Но говорит будто не он сам, слова сами вылетают изо рта сами собой. — Костян, тут меня пиздить надо, а не тебя. Мы живем в таком веке, что люди мышей летучих жрут и обезьян ебут, а тут всего лишь пидорская любовь. Понимаю, от меня звучит дико, но я не знаю, что сейчас твориться. Я вообще не понимаю чего хочу.       — Юр, ты и не должен знать. Я должен был лечиться еще в СССР. Да я и честно говоря пытался... — Костя сглотнул накопившейся ком в горле. Хватит молчать. Надо уже договаривать все до конца, раз начали всю эту заварушку, — Я виноват в том, что вовремя ничего не предпринял. Может мы просто останемся друзьями? Будем снова дружить втроем как раньше. Я буду навещать вас. Вы будите приезжать ко мне. Все будет как раньше. Просто позволь мне и себе все забыть. « — Да. Давай все будет как раньше.»       Эта фраза проноситься у Юры в голове. Нет. Он занет, как раньше не будет. Жизнь не дешевый мюзикл или диснеевская сказочка где споешь: «Отпусти и забудь!», и сразу все станет на свои места. Юра думает. Он не понимает, что ему ответить. Перед ним сейчас стоит Костя и почти молит его забыть и забить на ту боль, через которую он прошел. Те истерики, которые пришлось ему пережить. Татищев даже вспоминать не хочет и боится того, что все может пойти по кругу. Юра думай. Юра. Юра… Юра!       Из мыслей его вытягивает действия его тела? Мозга? Сердца? Да черт его знает чего! Он просто резко продается вперед берет лицо Кости в свои руки и целует. Просто целует. Без задней мысли. О последствиях успеет подумать потом.       Губы у Кости чуть влажные и мягкие. Не похожи на женские. Целовать его на удивление приятно. И... И не противно. Наверно, слово противно никак не синонимично слову «хорошо».       Юра не любит врать. Целовать его было просто изумительно. Как очень хорошая отдушина. Будто он сделал то, что не входило в его планы, но от этого почему-то стало легче. Он будто воспарил над землей. Мир разделился на до и после. Такое чувство, что нет в жизни ничего лучше, чем целовать Уралова.       Он даже не сразу заметил как углубил поцелуй. Его язык проник в полость рта Кости. Он не угомонившись, начать проталкиваться внутрь и кусать его нижнюю губу, будто хотел съесть его целиком и полностью. Но всему хорошему когда-то приходит конец, а потому и Уралову приходиться отстраниться из-за нехватки кислорода.       Костя в тот момент проклянул недостаточно хорошую дыхалку. Как бы он хотел, чтобы поцелуй длился вечно и никогда не прекращался. Как там было в песне? «Ах Юра, Юра, Юра, я такая дура»? Только так Екатеринбург был готов описать свое состояние.       Ему все сниться?       Нет. Перед ним Юра. Тяжело дышащий, чуть вспотевший и покрасневший. Косте было страшно было смотреть на себя со стороны. Он наверно сейчас выглядел как сучка во время течки. Настолько хорошо ему было.       Не успели они должным образом отдышаться, как Юра снова накрыл губы Кости своими. Он кусал их, языком обводил ровные зубы, толкался внутрь. Косте оставалось только податливо приоткрывать рот и не сопротивляться. Как же дивно ему сейчас было.       Разноцветные пряди липнут к вспотевшему лицу, и на этот раз отстраняется уже Татищев. Он тяжело дышит. Видно, что ему тоже тяжело дышать. Костя только успевает открыть рот, как Юра обнимает его.       — Я раньше и не думал, что у нас с тобой на двоих одно лишь дыхание.       Они так стоят в обнимку еще минут еще пять. Уралову не хочется ничего говорить и думать. Даже если это ошибка. Ему будет все равно. Юра был готов целовать до тех пор пока не закончиться кислород. Он был готов на это. Просто в голове не укладывается… Он.       Но тут Юра чуть отстраняется и почти шепотом говорит:       — Катюш, как там правильно говорят... Я вообще не мастер в этом, но будешь со мной встречаться? «Но слушая наше дыхание. Я слушаю наше дыхание. Я раньше и не думал, что у нас на двоих одно лишь дыхание. Дыхание.»