Новое Платье Короля

…улыбался… …да. Этот человек улыбался, когда вытянул руку, он ухмылялся от всей души, когда произнёс: «Способность-» И он, кто и сам улыбался в то утро, оттолкнул своего напарника с дороги, позволив тому удариться о землю в подворотне. Улыбка исчезла с его лица, карие глаза потемнели, сосредоточились. Но мужчина, обнаживший зубы, словно скелет, не прикоснулся к нему. Ему и не нужно было- «Новое Платье Короля!» — выкрикнул человек-скелет, позже идентифицированный как Ганс Христиан Андерсен. Из его вытянутой руки не показалось ни вспышки света, ни какой-либо субстанции. Не было физического контакта. Его способность не нуждалась в прикосновении. И потому, Больше Не Человек не сработал.

──────────────────

Первым, кто кинулся к нему, когда он рухнул на землю, был Рампо. Тот человек сбежал, скрывшись в темноте переулка к тому времени, как Куникида сумел только подняться. Детектив — единственный настоящий детектив Агентства — едва сумел скрыть тревогу в своих слишком зеленых глазах, поспешно закрывая их, когда Дазай перевернулся, пытаясь смахнуть свои тёмные волосы с лица. Куникида, с ног до головы измазаный в грязи, схватил его за плечо и поднял на ноги, выругавшись. «Блять! Идиот-» Дазай немного откашлялся, пыль, поднятая с пола, клубилась в воздухе. «Дазай,» — сказал Куникида, — «чёрт, ты в порядке?» Он открыл рот, чтобы сказать то, что всегда говорил — да, да, я абсолютно в порядке, не переживайте из-за меня — но вместо этого вырвалось: «Нет». Двое других парней напряглись, потому что, если уж Дазай признал, что не в порядке, значит, всё совсем не в порядке. У него голова шла кругом. Он чувствовал недомогание и слабость, но вскоре это чувство прошло. Рампо говорил с ним- «Дазай? Эй! Что произошло?» Наконец, он смог сесть, мышцы ныли от напряжения. «Он попал в меня своей способностью. Видимо, она сработала без прикосновения», — сказал он, и выражение его лица на секунду странно дрогнуло. Куникида, наконец-то решивший стряхнуть с себя пыль, нахмурился. «Как себя чувствуешь? Есть что-нибудь странное? Ты ранен?» Дазай мысленно проверил себя на факт повреждений. «Нет, всё нормально. Ну, не считая хронической боли, но она всегда со мно-» На этот раз напряглись все трое. «Я…» — сказал он неловко, — «я не собирался этого говорить. Клянусь, я не хотел говорить об этом». Затем Рампо засмеялся. Не сдержанно, нет — громкие, нарастающие завывания чистого восторга вырывались из него. Он смеялся так сильно, что его чуть не вырвало; он свалился на пол, схватившись за живот, слёзы выступили на глазах. Куникида бросил на него усмиряющий взгляд, его рука всё ещё лежала на плече Дазая, начиная доставлять последнему дискомфорт. «Рампо-» «Это, бля, СЫВОРОТКА ПРАВДЫ», хохотал Рампо, стуча кулаком по земле. «Куникида, пиздец, в него запульнули сывороткой правды!» Дазай, который к этому времени уже сам всё понял, посмотрел на него исподлобья. «Спроси у него что-нибудь,» — сказал Рампо, судорожно втягивая воздух. — «Пиздец, задай вопрос-» Куникида демонстративно его проигнорировал. «У этого есть ещё какие-нибудь эффекты? Чувствуешь что-нибудь?» Дазай сжал губы, мотая головой. «Тебе есть, что сказать?» — предположил Куникида, нахмурив брови. «Ну, я не собирался этого говорить, но можешь, пожалуйста, убрать свою руку с моего плеча, мне реально очень некомфортно-» выпалил Дазай и захлопнул рот рукой, проклиная себя. Куникида отдернул руку, будто бы обжёгся. «Извини,» — пробормотал он, и Дазай прижал свою руку к губам сильнее. «Всё в порядке,» — выдавил из себя он, пискнув, — «просто мне непривычно, когда меня трогают без намерения причинить боль боже мой пожалуйста зашейте мне рот, Куникида-кун, я не могу заткнуться!» Куникида нахмурился сильнее: «Я-» Рампо, который наконец смог успокоиться, смахнул слезу. «Давайте возвращаться. Нужно рассказать Директору об этой способности, и постарайся не задавать Дазаю вопросы, Куникида, для него это будет пыткой».

──────────────────

Спустя одну райски тихую (ужасно тихую, потому что несмотря на то, сколько Куникида жаловался на трёп Дазая, после четырёх лет совместной работы, он стал белым шумом, почти успокаивающим, и Куникида был начеку всю дорогу, наблюдая за своим бледным, неестественно молчаливым напарником краем глаза) поездку на машине, они поднялись по ступенькам в офис. Дазай крепко стиснул челюсти. Куникида, все ещё следя за ним периферическим зрением, начинал осознавать масштабы ситуации. Дазая лишили способности лгать? Он не может даже обойтись полуправдой или извернуть слова? Да это прям подарок на Рождество. У него были вопросы. У всех были, хотя их вопросы были из разряда тех, что всплывали посреди ночи и забывались к утру. Из разряда тех, что крутились на языке, когда взгляд задерживался на Дазае слишком долго. Он бывший член Портовой Мафии. Сколько у него информации? Куникиде хотелось бы, чтобы его любопытство ограничилось лишь этим. Но на деле же его переполняло желание задать вопросы, которые порочили его идеалы своей глупой бестактностью. Что у тебя под бинтами? Почему ты ушёл из Мафии? Почему Детективное Агентство? Для чего ты делаешь всё то, что делаешь? Отгоняя от себя эти мысли, он открыл дверь офиса, направляясь прямиком в кабинет Директора, таща Дазая и Рампо за локти. Как только дверь за ними закрылась, Куникида вспомнил о недавней… ошибке и отпустил Дазая, невольно заметив, как сжаты его челюсти, а мышцы напряжены. Рампо, улыбаясь ярче солнца, уже почти закончил объяснять, тогда как Куникида успел только открыть рот. Директор воспринял новости относительно спокойно. Он отпил чай из чашки, обжёгшись, и сказал: «Вот как». «Директор,» — голос Дазая был намного менее уверенным, чем все трое мужчин привыкли слышать, — «могу я взять отгул на сегодня? Пожалуйста?» Стоит отдать должное — в его голосе угадывался лишь слабый намёк на отчаянье, но этого было больше, чем достаточно. Фукудзава вздохнул: «Прости, Дазай, но я не могу тебе этого позволить. У тебя слишком много работы, этот отчёт нужно дописать. Тебе придётся сегодня остаться». Дазай зажмурил глаза, скрытые за чёлкой. Блять. «Ладно,» — сказал он, скованно стоя перед ним. — «Я допишу его». «Когда закончишь, можешь идти,» — ответил Фукудзава. — «Ни минутой более. Как только допишешь отчёт, будешь свободен, но мне придётся попросить тебя остаться в здании. Нужно убедиться, что способность обратимая. Оповести нас, если она пройдёт. До тех пор, Рампо, Куникида, отправляйтесь на поиски одарённого, который это сделал. Ты видел, как тот выглядел?» «Высокий, тёмно-коричневые волосы и голубые глаза. Он выглядел молодым, стройным и носил одежду в английском стиле». Фукудзава кивнул. Кажется, никто не заметил, как опустошённо выглядело лицо Дазая. Его голова шла кругом от мыслей, рука сжала спинку кресла, помогая ему стоять прямо. Он мог говорить лишь правду- весь день? Ещё хуже- Что если действие способности никогда не закончится? Нет. Он был уверен в Сверхдедукции Рампо. Он сможет найти того человека и заставить его отменить способность, или же Дазай убьёт его своими руками. И всё же, сама мысль о том, что он не может врать и обманывать, заставляла его чувствовать себя… уязвимым. Беззащитным настолько, что у него сводило зубы и мурашки бегали под бинтами, каждый раз, когда кто-то открывал рот. (Он думает об Одасаку, его карри, его сиротах, его крови, и внезапно он напуган. Думает о Мори. Думает о желании спрыгнуть с моста, которое царапает его изнутри тупыми когтями. Думает о боли и шрамах, и выстрелах, и Чуе Накахаре) «-зай?» Он поднял голову: «Да?» «Можешь идти». Он кивнул. «Куникида,» — Фукудзава повернулся к нему, — «Помоги ему написать отчёты — и постарайся узнать что-нибудь об этом одарённом — чтобы Дазай смог освободиться как можно скорее. Рампо, отправляйся на задание с…» — он задумался на секунду. — «Иди с Кёкой. Ей нужно привыкнуть к работе на местности». «Да, Директор,» — все трое сказали и вышли из комнаты. Рампо, вернувшись в офис, прохихикал: «Ребята, вы не поверите! Окей, окей, слушайте-» Дазай натянул улыбку.

──────────────────

Йосано присоединилась к ним в середине объяснения от Рампо с пугающей ухмылкой на лице. Дазай плюхнулся на диван, прикрыв глаза рукой на минутку, пытаясь расслабиться. Он настороже. Куникида видел это. Даже если он не был так же проницателен, как Рампо или сам Дазай, он не был идиотом. «Так,» — сказал он. — «Давай займёмся отчётами. Чем быстрее закончим, тем быстрее сможешь уйти». Дазай прижал руку ко рту, когда с его губ приглушённо слетели непрошенные слова. Ацуши наблюдал за ним с нездоровым интересом, пока тот пытался удержать в себе то, что ему, возможно, было нужно сказать. «Ого!» — взволнованно воскликнул Кенджи. — «Вам правда это не нравится, Дазай-сан!» «Совершенно точно нет,» — недовольно простонал Дазай, поднимаясь с дивана. — «Давай покончим с этим, Куникида-кун». В его словах было что-то от его обычной шутливости, и Куникида солгал бы — уголки его губ приподнялись от одной лишь мысли — если бы сказал, что не испытал облегчения от этого.

──────────────────

«Ну и,» — сказала Йосано, всё ещё ухмыляясь. — «Почему ты ушёл из Портовой Мафии?» Взгляд, который Дазай бросил ей, напугал бы чуть менее смелого человека до смерти. Он пытался подобрать слова, которые раскрыли бы (слишком много, всё ещё слишком много) лишь самый минимум. (не говори им об Одасаку не рассказывай им они не должны узнать) «Мой друг посоветовал». Лаконично, сразу к сути. (он помнит как вёл себя так же в мафии, и иногда всё ещё тянется к повязке, скрывающей его правый глаз, всё ещё по ошибке накидывает плащ на плечи и удивляется, что это не тот, чёрный, который ему отдал Мори, надевает свои вещи, недоумевая, куда подевались его пошитые на заказ костюмы) (твой напарник, произнёс кто-то, и даже спустя всё это время в голове всплывает Чуя) «О?» — Ацуши. — «Он наверное очень хороший друг». Блять. (он не хочет грузить парнишку своими травмами) «Он сказал тебе вступить в ВДА?» «Нет. Он-» Дазай осёкся, проглатывая следующие слова. «Он кажется хорошим», — сказал Кенджи. «Он и был». «Был?» — спросил Ацуши, его глаза удивлённо распахнулись, и Дазай зажмурился. Он почувствовал кровь Одасаку на своей одежде, на руках, и более крупная, мозолистая ладонь Одасаку зарылась в его волосы. (видит голубые, словно лёд, глаза и слышит, как тот просит его внимательно слушать) «Он умер,» — коротко ответил Дазай, потому что в чём смысл скрывать? — «Он истёк кровью у меня на руках». Все замолчали. Куникида печатает, звук кажется неприятно громким в гробовой тишине офиса. «Мне жаль,» — осторожно сказал Ацуши, и Дазай хмыкнул в ответ, потому что, серьёзно, что он мог на это ответить? «Какая твоя любимая еда?» — спросил Кенджи, разряжая обстановку. «Крабы,» — легко ответил Дазай. Ему не нравилось говорить о себе, но это было настолько проще, чем говорить об Одасаку. — «И алкоголь». Куникида прыснул: «Печатай давай. Чем быстрее доделаешь, тем раньше освободишься». Дазай продолжил печатать.

──────────────────

«Ну и,» — сказала Йосано. «Я бы предпочёл, чтобы ты сейчас не задавала мне вопросы, пожалуйста». «Ну, я не стану тебя останавливать,» — пробормотал Куникида, и Дазай с ужасом вздохнул, не ожидая такого предательства. «Куникида-кун! Я думал, ты на моей стороне!» «Ты ошибался,» — ответил тот прямо. — «Тебе повезло, что я сам не задаю вопросы. И скажи спасибо, что здесь нет Рампо». Дазай махнул рукой, немного расслабившись: «Рампо-сан и так много чего знает». «Уверен, он захотел бы узнать больше. Например, почему ты постоянно прыгаешь с ебучих мостов-» «Чтобы снять стресс,» — сказал Дазай, не успев остановить себя. — «Я знаю, что у меня, возможно, никогда не получится убить себя, поэтому я выставляю это всё шуткой, чтобы никто не волновался и не пытался вмешаться. Я прыгаю с мостов и вешаюсь, потому что это избавляет меня от бремени жизни, даже если ненадолго». Он замолчал. «Какого хуя,» — в лоб спросил Куникида. Ацуши уставился на него. Господи, это так жалко. Он засмеялся. Горько и холодно, звук окрашен в тёмно-красный и голубой, словно лёд, (больно, больно, больно) Он смеялся. «Чего ты ожидал? Ты думал, я хочу внимания?» Куникида не ответил. «Хорошо. Я так и думал». Дазай посмотрел вверх и прикусил язык. Куникида уставился на него с нечитаемым выражением лица. Губы Йосано сжались в тонкую линию. (она знает. она всё уже знала) «Почему…» — заговорил Ацуши, и все глаза в комнате повернулись к нему. Напряжение можно было резать ножом. — «Почему вы так сильно хотите умереть?» «Тебе что, список написать?» — огрызнулся Дазай. Каждый его инстинкт кричал ему завалить пасть, но он буквально не мог, проклятый раскрыть секреты перед людьми, которые ближе всего подобрались к его пониманию семьи. «Ну, прежде всего, я ненавижу себя. Вся моя жизнь — это одна сплошная ёбаная катастрофа. Я попал в Мафию, когда мне было четырнадцать, и уже тогда я был достаточно конченным, чтобы прыгать с мостов и закидываться таблетками, как конфетами-» Его челюсти захлопнулись с громким стуком, когда он смог ненадолго перебороть способность. «Но это неважно». Весь офис пристально смотрел на него. Куникида схватился за голову. Кенджи выглядел так, будто вот-вот заплачет. Слава блять богу, Танидзаки был в школе- «Ёбаный свет, Дазай,» — сказал Куникида. — «Это- ты-» — он прикрыл глаза, пытаясь собрать мысли. — «Господи». Дазай пожал плечами. «Вы поэтому никогда не рассказываете о своей жизни в Мафии?» — спросил Кенджи, и платину почти прорвало. К сожалению, Дазай сделал бы почти всё, что угодно, чтобы они не узнали об этом, поэтому ещё до того, как слова успели сорваться с губ, он с размаху засунул свои костяшки в рот и сжал челюсти, сильно. Кровь — красная, на вкус, как металл — взорвалась на языке. Он ненавидел боль. Но это он бы ненавидел сильнее. К ещё большему сожалению, Куникида уже наполовину перелез стол и пытался вытащить его руку изо рта с громкими ругательствами. В офисе вновь стало шумно, люди повторяли его имя, и кто-то положил руку ему на спину. (это был Ацуши, хотя в тот момент, он не знал об этом) Когда Куникида смог достать его искусанные, кровоточащие костяшки изо рта, Йосано уже была тут как тут с бутылкой воды и полотенцем, обрабатывая их. Дазай позволил им — каждая крупица его силы воли ушла на то, чтобы держать рот на замке. (нетнетнетнетнетнетнетнет) Слова всё равно вылетают. «Это потому-» и всё снова притихло «-потому, что я вижу, как вы смотрите на меня, и вижу, как Ацуши восхищается мной, и я знаю, что не заслуживаю этого, и мне нравится, что вы улыбаетесь мне, но не могу до конца принять это, потому что-» если бы он мог плакать, он бы уже рыдал, и он слышит, как Куникида говорит детям выйти и его голос дрожит, и он знает— «Я знаю, что если бы вы знали об этом и всех вещах, что я сделал, вы бы все ненавидели меня больше, чем я ненавижу себя, и-» и он. Продолжал. Говорить. «вы — самое близкое к семье, что у меня когда-либо было, когда-либо, и вы не бьёте меня, не вырезаете свои имена на моей коже, не тушите сигареты об мои руки, и я не хочу чтобы вы меня ненавидели не хочу чтобы вы меня ненавидели не хочу-» «Дазай,» — мягко сказал Куникида, садясь перед ним на полу там, куда Дазай упал, раз за разом повторяя одно и то же, его затылок прижат к сиденью дивана, — «кто твой любимый сотрудник Агентства?» «Директор,» — ответил тот мгновенно. — «Он знал, что я был в Мафии, и всё равно остался- никто не остаётся- все рано или поздно уходят-» Куникида тихо выругался. «Какой- блять… какой у тебя любимый цвет?» «Белый,» — прошептал Дазай. И в тысячный раз за день офис снова погрузился в тишину. Дазай заёрзал, поднимаясь, волосы скрыли его лицо. Они были одни. «Я сказал им уйти,» — объяснил Куникида, и Дазай посмотрел на него. — «Подумал, что это поможет. Ты в порядке?» Его рука всё ещё кровоточила. Он опустил взгляд на неё, в глазах двоится. «Я…» Он покачнулся немного. Куникида приблизил руку к его спине, готовый в любой момент поймать его. «Ты-» «…устал,» — прошептал Дазай. — «Я-» «Тогда поспи,» — ответил Куникида обеспокоенно, пересекаясь с ним взглядом. «Я не хочу спать,» — выдохнул Дазай. — «Я хочу умереть». Всё погрузилось в темноту.

──────────────────

Дазай проснулся спустя пару часов в своей квартире. Один. Он сел, чувствуя боль в своей руке (она была замотана — Йосано, видимо, позаботилась о ней после того, как он потерял сознание). Ощущение ловко вплелось в комок других ярких вспышек боли, из которых было соткано его тело. Он выглянул из окна. Был вечер. Он закрыл глаза. Открыл снова. «Небо зелёное,» — сказал он. Эта ложь сорвалась с губ проще, чем любая из истин, произнесённых в тот день. Он потянулся к окну и открыл его, выглядывая наружу. Сетки не было. «О, отлично, всё прошло». Дазай резко повернул голову ко входу. Куникида поставил тарелку еды — настоящей еды. (я этого не заслуживаю) «Что ты делаешь?» Он всё равно взял её, зная, что в противном случае Куникида разозлится. «Дазай». Его руки сжали тарелку, прекрасно понимая, что сейчас будет. «Ты можешь поговорить со мной, знаешь». О… Это- «Что?» — спросил Дазай. Куникида печально на него взглянул. «Ты можешь поговорить со мной,» — повторил он. — «Если тебе это нужно,» — добавил он менее уверенно. «Я… предпочёл бы, чтобы мы поговорили, если честно. Все до смерти напуганы-» «Прости,» — прошептал Дазай, уставившись на тарелку, и его напарник замолчал. «Тебе не нужно извиняться,» — сказал он мягко и рвано выдохнул. — «Ты- Дазай, ты разговариваешь во сне». (оставь меня в покое просто блять уйди) «О…» — сказал он осторожно. Повисло молчание. Он не мог заставить себя посмотреть Куникиде в глаза. «Я- заставил волноваться Куникиду-куна,» — наконец произнёс он беззаботным тоном, прекрасно зная, что Куникида на это не купится. — «Извиняюсь! Ну, раз уж способность перестала действовать, в этом больше нет смысла-» Дазай попытался встать, но Куникида остановил его, садя обратно. «Дазай. Ты разговариваешь. Во сне. Я был здесь всё это время. Все четыре часа». «У тебя появились вопросы,» — сказал Дазай прямо, снимая ненадолго маску — его выражение лица было пустым, как у куклы. «У меня появились беспокойства,» — парировал Куникида. — «Почему окно открыто? Сейчас охренеть как холодно. Ты что, собирался сбежать?» «Либо это, либо спрыгнуть,» — ответил Дазай бесцветным тоном. — «Что ты услышал?» (пожалуйста не рассказывай им о нём ни об Одасаку ни о Мори ни о его имени или маленьком сердце на боку моей шеи) «Когда он умер,» — нарушил тишину Куникида, — «что он сказал тебе?» Действие способности, видимо, ещё не до конца выветрилось, потому что у него всё ещё было желание всё рассказать. «Он-» — Дазай задрожал, прикрывая глаза. — «Он-» (он сказал мне быть добрым) «Он сказал мне,» — ответил он осторожно, — «что я не смогу получить то, что искал, в Мафии. Он сказал-» (ничего в этом мире не сможет заполнить дыру в твоём сердце, и эта фраза всё ещё причиняет боль, даже спустя четыре года, потому что он был прав, и это гложет Дазая, мучает его, и он хочет плакать, хоть и не может, и кричать, хоть и его голос не имеет достаточно силы, и умереть, хоть и чтобы он ни делал, он не может не может не может) «Он сказал мне, что я в любом случае буду одинок и что я могу хотя бы стать лучшим человеком, если буду добрым». Повисла тишина. Дазай вцепился в свою забинтованную руку и опустил глаза. Куникида выдохнул: «Хорошо. Хочешь ещё что-нибудь рассказать?» «Я ничего не хочу тебе рассказывать. Никогда не хотел». Он посмотрел на Дазая с грустью- с сожалением. (сто тридцать восемь обвинений в соучастии в убийстве триста двенадцать обвинений в вымогательстве шестьсот двадцать пять обвинений в мошенничестве) «Я не понимаю, почему вы все так переживаете,» — сказал он, сам того не ожидая. — «Не смотри на меня с жалостью. Я преступник, Куникида-кун». Его голос вновь был лёгким, как если бы он шутил, как будто бы он всего лишь разыгрывал своего собеседника. Но на деле же он говорил правду. Ему не стоит переживать. Никому не стоит. «Ты им был,» — сказал Куникида. Он не понимал. Почему они не могут понять, что он не стоит их времени? Он — зло. Он — монстр. Он не заслуживал существовать, не заслуживал кислород, который тратил. «Я всё ещё преступник. Куникида-кун — идеалист. Я не соответствую его идеалам, поэтому он не понимает». На скулах Куникиды желваки заходили. «Не неси ерунду,» — выплюнул он, смотря на Дазая с едва сдерживаемой яростью. Он был вымотан эмоционально и физически, устал от сокрытия правды от этих людей (от твоей семьи) И ему было плевать. Дазаю теперь было всё равно. Дазай засмеялся, как раньше — звук горький и резкий. «Это не я несу ерунду. Ты бы понял, если бы знал, что я сделал». «Это в прошлом-» «Нет,» — прошептал Дазай, уставившись на свои руки. — «Это всё ещё здесь. Всё, к чему я прикасаюсь, вянет и умирает. Всё, к чему я прикасаюсь, ломается. И я — отрава для дураков, которым приходит в голову позаботиться обо мне». «Дазай-» «Заткнись и дай мне договорить,» — рявкнул тот, и Куникида заткнулся, скорее от удивления, чем от послушания. «Ты идиот раз заботишься обо мне. Вы все. Вы и понятия не имеете, какой человек состоит в ваших рядах каждый день». Куникида открыл рот, но Дазай продолжил говорить. «Я ни о чём не жалею, Куникида-кун,» — сказал он. — «Это делает меня монстром, верно? Не раскаиваться ни в чём из этого. Я знаю, что должен, но не могу». Куникида вытаращился на него с огромными глазами. Хорошо. Он понимает. «Уходи,» — сказал Дазай холодно. — «Уходи, пока я не доставил тебе больше неприятностей, чем уже успел». Куникида сжал челюсти: «Нет. Я отказываюсь оставлять тебя одного вариться в самоненависти». Дазай яростно посмотрел на него: «Ты блять идиот? Я лишь только раню тебя. Я суицидальный шизик, помнишь? «Автомат по порче бинтов». Это твои слова, так почему ты всё ещё здесь?» Потому что, невольно подумал Куникида, я видел, как приоткрылась завеса. Слышал, как ты кричал во сне, умоляя босса Портовой Мафии перестать причинять тебе боль. Видел, как ты скандировал «я буду вести себя хорошо, пожалуйста, хватит», пока бился в припадке, и это я держал тебя за плечи, пока ты видел собак, нападающих на тебя, гладил тебя по голове, когда ты умолял кого-нибудь спасти тебя, а потом — убить тебя. Но он бы не сказал этого. Он бы не стал, так как понимал, что сделает всё только хуже, но Дазай- он уже знал, разве нет? Он видел глаза Дазая, пока тот рассматривал его выражение лица, видел понимание, когда тот соединял мутные, лихорадочные сны с дрожащим голосом Куникиды, когда он сообщил: ты разговариваешь во сне. Дазай отвернулся. Зарылся рукой в волосы. Прижал колени к груди в по-странному детской манере, которая заставила его сердце обливаться кровью. «Я знаю это». Глаза Дазая — тёмно-карие и слишком пустые для двадцатидвухлетнего парня — пересеклись с ним. «И я всё ещё здесь. Я не уйду- даже не смей думать, что я уйду после всего этого». Дазай заскрипел зубами и открыл рот, но Куникида опередил его. «То, что я слышу,» — сказал он до ужаса ровным тоном, — «это то, что ты совершил сотни преступлений, так?» Дазай кивнул. «И после всего этого ты выбрал быть добрым. Ты мог всё ещё работать на Портовую Мафию, знаешь, и ты бы всё ещё не чувствовал вину за это, но ты больше не там. Ты не раскаиваешься, но ты выбрал быть добрым. Это само по себе достижение, не думаешь?» «Большинство людей могут быть добрыми с самого начала». «Но многие не могут. Ты один из них, и-» — Куникида развёл руки, — «ты всё ещё здесь, верно? Всё ещё выбираешь добро». Его напарник смотрел на него, выражение его лица всё ещё ужасающе пусто. Его губы слегка скривились. «Хорошо,» — сказал он. — «Это всё? Можешь теперь уйти?» Его сердце упало в пятки. Дазай ему не поверил. «Перестань смотреть на меня так». Куникида отвернулся. «Ты уйдешь?» — холодно спросил Дазай. И Куникида подумал о том, как он задыхался, говоря ему, что любит Директора больше всего, потому что тот остался. «Все уходят». «Нет. Я останусь. Хочу убедиться, что ты не вскроешь вены в ванной,» — он пожалел о своих словах, как только те вылетели. Губы Дазая вновь скривились. «Ладно,» — ответил тот скованно. «Ладно,» — повторил Куникида.

──────────────────

В Йокогаме наступила ночь. Глубокая, беспросветная темнота покрыла всё вокруг, и Дазай сидит перед окном, наблюдая, как зажигаются фонари. Идёт снег — белые, похожие на кристаллы снежинки подсвечивались уличным светом, который окрашивал их в мягко-оранжевый. Дазай смотрит, его лоб прижат к холодному стеклу, окно наполовину открыто, холод кусает его за пятки. Он ненавидит холод. (он думает о грузовом контейнере, где жил, пока был в Мафии, думает о том, как сидел под одинокой лампочкой, пока та остывала, избегая кровати, потому что не заслуживал её, прижимаясь спиной к оледеневшим железным стенам. в то время на нём всегда были раны, выжженная дорожка имени Мори отдавалась болью на его тощей шее, присоединяясь к остальным шрамам, которым не было конца, думал ни о чём, его дыхание превращалось в пар перед ним) (ему больно. ему тяжело. он хочет умереть, он хочет умереть, он хочет умереть. пожалуйста) («пробуди меня от этого раздражающего сна»).