Держи меня за руку

По колено проваливаюсь в обжигающий снег. Твоя серая кофта мне велика, её растянутый ворот сползает с плеча, и она совершенно не греет. Возьми меня за руку. Держи меня, пожалуйста, за руку. Не уходи, не оставляй одну, я не могу без тебя, я не... Выныриваю из сна. Сугробы, надо же. Растираю колени, занывшие на ледяном полу. От распахнутой двери балкона тянет сквозняком, а по-другому никак, закрою – начнёшь задыхаться. А ты сейчас дышишь ровно, без хрипов и всхлипов – так спокойно тебе. Спи, спи... Я поднимаюсь и плетусь на кухню. Когда ты проснёшься, будешь постанывать недовольно, проголодавшаяся после долгого сна. А тут я – с миской жидкой успевшей подостыть овсянки, больше похожей на серый кисель, чем на нормальную кашу. Стану кормить тебя с чайной ложки, утирая влажной салфеткой испачканный острый подбородок. Тим говорит, что это какая-то жесть, но мы с тобой знаем: это лучше, чем было недавно, когда ты в больнице лежала под капельницей и не могла сделать ни одного глотка самостоятельно. На обед я сварю протёртый супчик – из овощей, на курином бульоне. И подгузник тебе поменяю, протру иссохшую кожу влажными салфетками, приподнимая твои длинные худые ноги, переворачивая тебя со спины на бок. Когда-то ты меня поднимала, как пушинку, на сильных руках носила, раскачивала. В моих коротких повторяющихся снах ты по-прежнему здоровая, крепкая, быстро бегаешь с увесистым рюкзаком за спиной. Но не можешь за руку меня взять ни там, ни здесь. Глаза твои, прежде яркие, с бесячей искрой, сделались тускло-серыми. Смотришь, молчишь, не узнаёшь меня. Усаживаю тебя, обложив подушками, устраиваюсь сама на краю постели, дую на ложку, подношу её к твоим бледным губам. Слышу, как в двери поворачивается ключ. – О, Полина, пришёл нас с тобой навестить твой братик, – нарочито бодрым тоном сообщаю я. Ты недовольно мычишь. Конечно, я ошибаюсь – стучат по полу каблуки, вместо ожидаемого Тима в комнате появляется Кира. – Ох, и воняет у вас, – брезгливо морщась, произносит она вместо «здравствуйте». – Неправда, – обижаюсь я. – Правда-правда, ты просто принюхалась. Жуткий больничный запах. Пакеты с продуктами я в прихожей бросила – разберёшь. Так, где же это? Она открывает шкаф с одеждой, вытаскивает висящее на плечиках кожаное пальто, примеряет на себя, кружится перед зеркалом. Пухленькая, с малиновой помадой на губах и платиновой чёлкой, Кира смотрится в нём вульгарно. На тебе, подтянутой и стройной, это пальто выглядело стильно, гармонируя с твоей короткой стрижкой, с чёрными футболками, с джинсами, заправленными в высокие туго зашнурованные ботинки. Кира не задерживается, не пристаёт с разговорами – вот и хорошо. Уношу миску с остатками каши на кухню, беру телефон, набираю твоего брата. – Тим, привет! Твоя жена приходила. За продукты спасибо, но она снова рылась в вещах Полины, пальто забрала. – Насть, тебе жалко, что ли? Польке всё равно уже не надо. – Надо! Коляску я заказала, доставят – гулять будем. – Я мамкин прошлогодний пуховик принесу. Представляю себе, как жалко ты будешь выглядеть в старушечьем пуховике. Да и вообще – в инвалидной коляске, а не верхом на грозно ревущем мотоцикле. На том мотоцикле, что превратился в груду искорёженного металла под колёсами фуры с уснувшим за рулём дальнобойщиком. Черепно-мозговая, множественные переломы конечностей. Позвоночник не пострадал – говорят, повезло… Тяжко вздыхаю, всхлипываю в трубку. Тим понимает по-своему: – Ты устала с ней, Настя. Давай я сиделку найму на пару недель, а тебе оплачу путёвку. Съезди куда-нибудь, развлекись. – Спасибо, не нужно, – отказываюсь я. Куда-то ехать без тебя? Нет, не смогу. – Закиснешь тут с моей сестрицей, – жалеет меня Тим. – Ты же молодая, зачем свою жизнь гробишь на инвалидку, какая она подруга теперь. Мужика тебе надо – крепкого, здорового. Время упустишь, останешься одна, без семьи – пожалеешь. Как хорошо, что ты не слышишь, о чём говорит мне по телефону твой брат. Он ничего не понимает, у меня есть семья. Моя семья – ты. Без вариантов. Возвращаюсь в комнату делать тебе массаж и пересказывать свой сон. Оказывается, я его помню с массой деталей. Или придумываю их? Неважно. Ты слушаешь. Возможно, ты даже понимаешь мои слова. Жаль, никак на них не реагируешь. – Там зима. Не такая, не наша зима – другая, вечная. Северный полюс, что ли. Нет, Южный – там холодней. Антарктида жуткая, стылая, и никаких тебе весёлых пингвинов. Метели, торосы. Или торосы как раз на Северном? Да, в океане все эти вздыбленные льды, а на материке – пустыня снежная без конца. И ты на лыжах умчалась куда-то вдаль, а я с голыми ногами, вся в снегу, зову тебя, умоляю: вернись, вернись. Возьми меня за руку. Говорю, говорю, а сама продолжаю разминать твои ослабленные долгой неподвижностью мышцы. Говорю, пытаюсь не разреветься, потому что и в самом деле устала, а тут ещё Тим... Глупости он болтает. – Поля, Полюшка. Мы с тобой ещё попутешествуем вместе. И пальто тебе купим такое модное, что Кира обзавидуется. Врач – тот, последний – сказал, что позвоночник в норме, что надежда есть. Ты непременно на ноги встанешь. Встанешь и пойдёшь. А я буду кричать: погоди, Поля, не беги, не успеваю за тобой. Пожалуйста, вернись, Поля, возьми меня за руку, держи меня за руку. Дёргаюсь от неожиданной боли – твои казавшиеся безжизненными пальцы обхватывают и цепко сжимают моё запястье. Отступает безнадёжный Южный полюс из моего тревожного сна. В вечных снегах появляется маленькая проталина.