Невыносимое освобождение

Поразительно, насколько Тэтчо был непробиваемым. Дзёно тошнило от его присутствия, от движения мышц, запаха пота, от непроницаемо спокойно бьющегося сердца. Всё его естество было пронизано каменной отстранённостью, деревянной безоэмоциональностью, словно он и не был живым человеком — лишь идеальным оружием. С первых дней вступления в отряд Сайгику начал испытывать необъяснимую, почти физическую потребность вывести его из себя, заставить повысить голос, показать хоть какую-нибудь привычную человеческую реакцию. Но быстро заметил, что это невозможно. Тэтчо полностью игнорировал все его выпады, а издёвки отскакивали от него, словно от силового поля, и это злило невероятно. Всё, чем можно было хоть как-то его задеть, ограничивалось понятием общественной справедливости, за нарушение которой Дзёно исправно получал удары мечом в самые разные части тела, что правда было не так уж больно, но раздражающе унизительно. Сайгику чувствовал себя проигравшим, когда мог лишь таким образом заставить его не выдержать и обнажить клинок. В свою же сторону Тэтчо терпел что угодно, не выражая даже недовольства. На него буквально можно было встать сверху, пока он отжимается, и тот лишь радостно посчитал бы это идеальной нагрузкой. Можно было бесконечно говорить ему в лицо, какой он идиот, как отвратительны его вкусы, плевать ненавистью и пожеланиями скорой смерти — ничего из этого не работало. Любой нормальный человек давно бы дал отпор или разрыдался, подарив столь необходимые Дзёно эмоции, которыми он питался, считая это лучшим развлечением. Но Суэхиро разочаровывал даже в этом, оставаясь всё той же античной статуей, которую хотелось разбить на куски. В конце концов Сайгику подумал, что испробовал ещё не все варианты, и раз ненависть не работает, он обязан найти иной способ получить от него то, что хочет. Он решился на отчаянные меры — попробовать вести себя очень мягко, подчеркнуто дружелюбно, надеясь хоть этим смутить наконец этот камень. Но затея с треском провалилась, вызвав дикий смех со стороны заметившей это замкомандира. Ещё несколько недель после она только и делала, что каждый день подшучивала, на каждом углу разнося легенду о том, что у Дзёно наконец появилось сердце, которое украл у него напарник. Это было невыносимо. И Тэтчо, разумеется, не обратил ни малейшего внимания, что вокруг что-то происходит. Его, должно быть, отсутствующее выражение лица, которое во всех красках так и лезло в голову, откровенно раздражало, и Сайгику готов был взвыть, затыкая себе уши и нос, лишь бы хоть как-то отгородиться от этого образа, сотканного из шелеста ресниц, волос, движений челюсти и запаха кожи. Невыносимо. Дзёно злился на себя за зацикленность на этом недоумке, но ему страшно хотелось сломить его силу воли, хоть чем-то задеть за живое, почувствовать отчаяние и боль в его сердцебиении и наконец вздохнуть удовлетворённо. Последнее, что он придумал, показалось чистым безумием, но он уже слишком завёлся, чтобы отступать. И бесконечные подколы со стороны замкома в итоге помогли дойти до самой отчаянной из всех мер. Он заявился к Тэтчо в комнату посреди ночи, проскользнув через вентиляцию, и встал над постелью, прислушиваясь к размеренному дыханию. Тот спал на спине, сложив руки по швам, по пояс прикрытый одеялом. Сайгику чувствовал, как вздымается обнажённая грудь — ничем не прикрытый жар кожи опалял даже на расстоянии. Сжав губы, Дзёно достал из сапога складной нож и склонился над спящим. В голове сразу же расцвели незримые картины того, как упоительно кричали его жертвы во время допросов, когда он касался лезвием их лица. Музыка, не иначе. От предвкушения по спине пробежала приятная дрожь. Может быть, хоть сейчас Тэтчо, проснувшись от нанесённой раны и увидев перед собой напарника, наконец возымеет в себе силы хотя бы повысить голос? Дзёно не против подраться, это отлично разминает кости, тем более, он всегда сможет вовремя улизнуть, осознавая, что физически Суэхиро всё-таки сильнее. Он с ухмылкой наклоняется, прикладывая нож тыльной стороной лезвия к его груди — нащупывает, насколько чуткий у него сон. Ведёт ниже, едва касаясь, по рельефному торсу — Тэтчо не реагирует, его дыхание остаётся беспечно ровным. Спустившись до одеяла, Дзёно вдруг загорается отвратительной идеей скользнуть под него рукой. Он оставляет нож лежащим на животе, а сам, сняв перчатку, просовывает руку ниже, чувствуя кожей жар и с удивлением не обнаруживая нижнего белья. Он замирает, прислушиваясь, но Тэтчо спит, похоже, очень крепко. Абсолютно голый. Эта деталь на пару секунд откровенно обескураживает, и Сайгику забывается, не отдавая себе отчёта в том, что прямо сейчас скользит ладонью всё дальше, накрывая ей расслабленный большой член. В горле моментально пересыхает, а мысли начинают путаться: образы в голове сменяются с криков отчаяния на несдерживаемые стоны наслаждения. Услышать Тэтчо таким — тоже из разряда невероятного. Дзёно прикусывает губу, вспоминая цель своего визита. Какого чёрта он вообще делает? Он тотчас убирает руку, дрожащими пальцами забирая нож, и ещё некоторое время стоит так, судорожно соображая, слыша лишь размеренное дыхание. Убирая нож обратно в сапог, он, злясь на себя, растворяется в воздухе, решая взять перерыв. Следующие несколько дней проходят в попытке не думать о том, как член Тэтчо ощущался в ладони и как мог бы ощущаться, будучи возбуждённым. Дзёно злится, старательно игнорируя его существование, но не может выбросить это из головы. Слыша, как ткань формы трётся о кожу, когда Тэтчо двигается, он неминуемо пытается представить то, что скрыто под ней в области паха. Эта мысль становится слишком навязчивой, и Сайгику отчаянно пытается понять, каким образом это прекратить. И наконец его озаряет — разумеется, выход есть, и он предельно прост. Ему стоило сделать это сразу, ещё тогда, стоя над его постелью, а не трусливо растворяться в воздухе. Но гениальные мысли всегда запаздывают, и Дзёно снисходительно даёт себе время, чтобы в этот раз подготовиться как следует и всё сделать правильно. Проходит несколько дней, обременённых постоянными миссиями, на которых так и хочется ликвидировать все оставшиеся органы чувств, лишь бы не ощущать близость Тэтчо, то и дело попадающегося под руку. Дзёно скрипит зубами, гадая, когда уже выпадет свободный вечер, чтобы покончить с этим недоразумением. Наконец небо благоволит ему, и этот час наступает. Он проникает в комнату напарника посреди ночи, снова воспользовавшись вентиляцией, чтобы возникнуть над его постелью и на этот раз, достав нож из сапога, сесть на край и сразу откинуть прикрывающее пояс одеяло, ощутив, как от прохлады по чужим бёдрам пробегает дрожь. Тэтчо лежит, не шевелясь, сложив руки по швам, его размеренное дыхание отдаётся неприятным шумом в ушах. Сайгику прикладывает нож к его прессу, скользя тыльной стороной лезвия, продолжая прощупывать почву — не проснётся ли он от ощущения холода в низу живота. Но ничего не происходит. Он ведёт ниже, прислоняя обух без резких движений, очерчивая тазовые кости. Ожидает хоть какой-то реакции, затаив дыхание, но ничего, мать его, не происходит. Дзёно хмурится, недовольно кривя губы. Переворачивает нож, возвращая к животу, чтобы провести по линиям пресса заточенной стороной лезвия, надеясь, что хоть это вызовет реакцию. Он ведёт плавно, самым острием, слегка надавливая, чувствуя, как нож едва царапает кожу, слишком прочную из-за усилений. Надавливает сильнее, но не чувствует запаха крови. Это невыносимо. Скривившись от очевидной бессмысленности этого занятия, он предпринимает последнюю попытку, скользя лезвием ниже, царапая лобок, надеясь, что кожа там будет восприимчивее. Прислушивается и делает резкое движение, желая провести с размаха прямо до основания члена, но вдруг за долю секунды его руку перехватывают, и он застывает, не понимая, как не услышал и не предугадал этого. — Что ты делаешь? Голос Тэтчо, хриплый со сна, обжигает ушные раковины. Сайгику чувствует его сдержанное удивление, которого определённо недостаточно в сложившейся ситуации. Он одёргивает руку, рассекая лезвием воздух. — Ничего, твою мать, неужели ты наконец проснулся? Он ощущает, как Суэхиро склоняет голову, осматривая себя, затем тянется к одеялу, чтобы вернуть его на место, безразлично замечая: — Мне стало щекотно. Не знаю, что ты делаешь, но, если ты не против, я хотел бы лечь спать обратно. Дзёно распахивает рот, не находя слов, пока Тэтчо, как ни в чём не бывало, укрывается по пояс, ложась в том же положении, бесстрастно замечая: — Не подкрадывайся, когда я сплю, я ведь мог и ударить, если бы сразу не понял, что это ты. Сайгику так и остаётся сидеть с открытым ртом и ножом в руке, как будто его окатили холодной водой. Наконец придя в себя, он со злостью выпаливает: — Тебя вообще, что ли, ничего не смущает?! Тэтчо глухо хмыкает, спокойно лежа, заставляя разозлиться ещё больше, возмущённо прокричав: — Что, по-твоему, я тут делаю?! — Не знаю, Дзёно. Давай ты расскажешь об этом утром. — Ты… Сайгику, опешив, швыряет нож в угол комнаты и сжимает кулаки от бессилия, неконтролируемо растворяясь в воздухе, не успев даже толком выругаться. Ну как это вообще возможно? Он ходит очень злым ещё несколько дней, понимая, что его не собираются даже спросить, что это, блять, было, или хоть чем-то продемонстрировать недовольство или отвращение. Или хоть что-нибудь, ради бога. Суэхиро остаётся таким же каменным, деревянным, каким угодно ещё, только не тем, чего так страстно пытался добиться от него Сайгику, отчего неминуемо чувствовал себя проигравшим. Что ещё ему сделать, чтобы получить хоть какой-то отклик? И почему эта идея не покидает, заставляя постоянно думать, мысленно возвращаться в тот момент, где его руку перехватили, не дав нанести удар, но абсолютно никак на это не отреагировав? Неужели Тэтчо и впрямь был чёртовой машиной? Или просто был настолько глуп, чтобы осмысливать происходящее? Или настолько умён, что сознательно его игнорировал? Дзёно дурно от всех этих мыслей, которые он не может никак контролировать — в голове словно зудит от шумовой гранаты, и ему хочется выдрать себе ушные каналы, лишь бы перестать слышать. Ему хочется покончить с этим — в этот раз навсегда, больше не отступая. Злясь на себя, он вновь просачивается в комнату Тэтчо, прихватив запасной нож, и на этот раз желая застать его ещё бодрствующим. В ванной шумит вода, когда он усаживается в кресло, закидывая ногу на ногу. Достаёт нож и яблоко, чтобы скоротать время. Вода стихает где-то на половине его занятия, и Сайгику нетерпеливо поднимает голову. Тэтчо выходит в одном полотенце — это явственно ощущается по тому, как капли воды стекают по голой груди, в нос ударяет запах мыла и разгорячённой кожи. Заметив чужое присутствие, тот не вздрагивает и, казалось, даже не удивляется, только ровно бросает: — Привет, Дзёно. Сайгику кривит губы, поднося к ним очередной очищенный от кожуры ломтик. — Даже не спросишь, что я здесь делаю? Суэхиро подёргивает плечами. — Ты ешь яблоко. Дзёно оскаливается, направляя лезвие в его сторону. — Ты либо прикидываешься, либо действительно тупой кусок древесины, Тэтчо-сан. Знаешь, что делают с деревьями? Тот молчит пару секунд, словно всерьёз обдумывая этот вопрос. — Деревья сажают и… — О господи. Сайгику поднимается, отбрасывая огрызок в сторону, и моментально оказывается напротив, приставляя нож к горлу. С издёвкой усмехается: — Деревья спиливают, Тэтчо-сан. В ту же секунду лезвие с силой проходит по коже, но оставляет лишь неглубокую царапину с парой капель крови — чёртовы усиления, неужели он не добьётся желаемого даже так? Тэтчо отшатывается, инстинктивно прижимая к горлу ладонь, но это даже раной назвать нельзя. Отводя руку, он хмурится, спрашивая без злобы: — Зачем ты сделал это, Дзёно? Мне было неприятно. — Да неужели? Сайгику вертит между пальцами нож, на лезвии которого осталась пара капель крови. — Я уж думал, ты и этого не заметишь. — Я спросил, зачем? — в его голосе нет злости, только упорное непонимание. Дзёно вздыхает раздражённо. — О боже, не стоит ждать, что ты сам додумаешься, ведь так? Любой нормальный человек уже сделал бы хоть что-то, а ты только пялишься, как чёртова статуя, — губы вздрагивают в нервной усмешке. — Мне не нравится работать с чёртовой статуей, Тэтчо-сан. Суэхиро молчит, потирая шею. Затем отворачивается, направляясь к шкафу, чтобы, как ни в чём не бывало, достать чистую одежду. Сайгику слышит, как полотенце спадает с его бёдер, и закипает окончательно. — Ты меня слышишь вообще?! Я только что пытался тебе глотку перерезать, тебе действительно на это наплевать? Шорох ткани и спокойное биение сердца — единственное, что служит ему ответом. — Господи, неужели ты настолько… — Нет. Дзёно замирает, когда Тэтчо наконец-то подаёт голос. С негодованием переспрашивает: — Что «нет», чёрт тебя возьми? — Мне не наплевать, Дзёно. Он, одевшись, вновь поворачивается, подходя ближе. В его голосе проступает хоть что-то, и это странное сожаление: — Я не знаю, что ты пытаешься сделать, но мне кажется, тебе лучше прекратить. Я не хочу с тобой драться, — он недолго молчит, поджимая губы. — Или делать что-то ещё. Сайгику вскидывает брови. — Какое что-то ещё, что ты несёшь? Суэхиро пожимает плечами. — Не знаю. Ничего, что ты хотел бы со мной делать. Что-то внутри надламывается от этих слов. Ничего? Дзёно не привык, чтобы с ним так разговаривали, не привык не получать желаемого и теперь чувствует эгоистичную обиду и разочарование. Тэтчо должен ему одним своим существованием, необходимостью терпеть, работая бок о бок, должен хоть чем-то компенсировать свою непробиваемость. Губы Сайгику подрагивают в усмешке, а пальцы крепко обхватывают рукоять ножа. В конце концов, он пришёл сюда не за этим. Одним рывком он подлетает к Суэхиро и, пользуясь его замешательством, валит на пол, сильно ударяя головой об пол, зная, что в честной схватке ему не выиграть, поэтому действует очень быстро. Он ставит колено ему на грудь, одной рукой схватив за горло, другую, держащую нож, отведя вниз, надавив лезвием на внутреннюю сторону бедра, распарывая только надетые брюки. В это мгновение пульс Тэтчо всё-таки учащается, он хватается за душащую его руку, за что тут же получает сильный удар ножом в бедро, прямо возле паха — рана неглубокая, но Дзёно хотя бы чувствует, как идёт кровь. Кажется, наконец-то он добрался до места, где его тело наиболее уязвимо. Суэхиро тяжело дышит, сжимая руку, лежащую на его горле, сдавленно шепчет: — Перестань, я не хочу с тобой драться. Сайгику зло усмехается: — Ты и не сможешь. Ещё взмах лезвия, и залитая кровью ткань окончательно распарывается между ног, обнажая, очевидно, самую беззащитную часть его тела, от которой следовало избавиться ещё в тот раз, когда Дзёно ощутил её под своей ладонью. Кровь течёт по бедру, а пульс становится всё быстрее — в нём проступает в кои-то веки что-то, похожее на столь желанные эмоции: растерянность, неверие, злость. Сайгику ощущает с упоением, как мечется чужое сердце. О, да, Тэтчо не хочет драться за самого себя, только ради общественной справедливости — именно поэтому ещё не остановил, не ударил, с силой отбросив в сторону, не сломал руку, держащую за горло. Только поэтому игнорировал все его выпады в свою сторону всё это время? Какая глупость. Неужели он возомнил, что, если не обращать внимания, это просто перестанет существовать? Сайгику сдавливает за горло сильнее, зная, что этого недостаточно, чтобы придушить его, но хотя бы замедлить реакции, заставляя продолжать лежать на полу, под его коленом, напряжённо подрагивая и медленно истекая кровью. — Прекрати, Дзёно, я не хочу с тобой дра… Взмах лезвия, и рана расцветает зеркально на другом бедре. — Какой же ты глупый, Тэтчо-сан, — ухмылка не сходит с лица, когда лезвие, скользя между ног, находит то, что искало, плавно надавливая на основание члена, и болезненное предвкушение затмевает все остальные чувства. — Нельзя избавиться от чего-то, если просто об этом не думать. У меня вот не получилось. — Дзё… Воздух наполняет сдавленный вскрик, когда резким движением нож глубоко вгрызается в самый уязвимый участок кожи. И за пару секунд отсекает член у основания. Дзёно вслушивается, замерев, затаив дыхание — ему жаль, что он не может этого видеть. Тело под ним дёргается, ублажая слух криками, перерастающими в сдавленное булькающее хрипение, и по коже разливается невыносимо приятная дрожь. Отбросив нож, он, не снимая перчатки, сжимает в ладони отсечённый член — большой, мягкий, влажный от крови. Наконец-то. Не задумываясь, подносит его к лицу, желая почувствовать вкус столь желанного освобождения. Кровь забрызгивает губы и язык, стекая на подбородок, и он медленно глотает её, ослабляя хватку на чужом горле, в которой уже нет никакой необходимости. Всё кончено, и нужно успеть насладиться этим мгновением. Тяжело дыша, Дзёно сжимает ладонь сильнее и обхватывает плоть губами, слизывая кровь, ведя по мягкой коже зубами, будто желая впитать в себя без остатка, наслаждаясь отвратительно металлическим вкусом, заполняющим рот. Дышать становится так легко, что хочется раствориться в этом моменте, распавшись на искрящиеся частицы, не обретая больше никакой формы. Не возвращаться в облик человека, способного на то, что он только что совершил. Хочется быть только светом, которого он так давно не видел. Только волнами, что омоют изувеченное тело, которое ему придётся сбросить в залив, поставив точку в своей одержимости.